Роль концептуальной метафоры в истории лингвистических учений

Любая наука на определенном этапе развития предлагает яркий, метафорический образ своего объекта. Формирование такого образа основано на стремлении создать простую модель (от лат. modulus — «образец») сложного объекта, при этом подмечается определенное сходство теоретиче­ского построения с реально существующим предметом или явлением. На основе такого сравнения складывается новое научное понятие, которое в лингвистике (и в науке в целом) выражается в виде концептуальной метафоры.

При этом метафора не только формирует представление об объекте, она также предопределяет ракурс его рассмотрения и стиль мышления о нем. Другими словами, концептуальные метафоры де­монстрируют такое видение научного объекта, которое во многом определяет направление и способ его исследования. В этом смысле можно говорить о метафоре как средстве формирования опреде­ленного мировоззрения. Метафора не просто называет, характеризует новый объект, обнаруживая его сходство с уже известным и названным, но и, по словам А.А.Потебни, «намечает русло для тече­ния мысли» [1; 240].

Великий швейцарский лингвист Ф. де Соссюр писал: «В лингвистике объект вовсе не предопре­деляет точки зрения, напротив, можно сказать, что точка зрения создает самый объект» [2; 46]. Эта точка зрения всегда является авторской, концептуальные метафоры (модели) основаны на субъектив­ной характеристике научного объекта, тесно связаны с деятельностью конкретного ученого в рамках определенного научного направления.

Можно сказать, что базовая концептуальная метафора задает направление изучения явления, ра­курс рассмотрения объекта, стимулируя создание системы более частных метафор и формируя опре­деленное научное мировоззрение. Таким образом, метафора лежит в основе формирования новой на­учной теории, являясь инструментом добычи нового знания.

Основные (базовые) концептуальные метафоры используют образ одного фрагмента действи­тельности для представления и описания другого фрагмента, основываясь на некотором подобии их структуры. Таким образом, концептуальная метафора позволяет применить опыт, приобретенный в одной области науки, для решения проблем в другой. Следует заметить, что употребление одной тео­ретической модели в разных областях науки свидетельствует о подвижности и ёмкости рассматри­ваемой метафоры как средства получения нового знания и формирования научного мировоззрения.

История лингвистики представляет собой череду научных теорий, которые последовательно сменяют друг друга, иногда мирно используя достижения предшествующих концепций, а иногда полностью отрицая положения старой школы, что в истории науки носит название «научной револю­ции». Подобная смена научной парадигмы всегда сопровождается созданием новой концептуальной метафоры, формирующей новую аналогию и, как следствие, нового взгляда на объект изучения.

Язык — сложный объект, понимание, определение и методы исследования которого могут быть основаны на разных его свойствах, признаках и функциях. Различные понимания природы языка ока­зываются платформами разных научных направлений в лингвистике.

Зарождение языкознания как научной дисциплины (отделение языкознания от филологии, опре­деление ее собственного предмета и методов исследования) традиционно относят к началу XIX в. и связывают с возникновением сравнительно-исторического языкознания. Это научное направление первоначально было основано на идее о формировании, развитии формы слова, которая устанавлива­ется посредством сравнения форм словоизменения разных индоевропейских языков.

У истоков компаративистики стоял видный немецкий ученый Франц Бопп, который впервые на­учно доказал родство индогерманских языков. Первое научное сочинение Фр. Боппа (1816 г.), зало­жившее основы сравнительно-исторического языкознания, было посвящено проблеме происхожде­ния индоевропейского слова. По мнению Боппа, слово в древних языках представляет собой соеди­нение разного рода корней — знаменательных и служебных слов. Например, глагольная форма обра­зуется путем сочетания глагольного корня и личного местоимения: слушаю (я) — audi-o, слушаешь (ты) — audi-s, слушает (он) — audi-t и т.д. Эта теория Боппа получила название теории агглютина­ции (от лат. agglutinatio — «приклеивание»). Для доказательства своей теории Боппу необходимо бы­ло возвести глагольные флексии к личным местоимениям, поэтому он привлекал для сравнения раз­ные индоевропейские языки: санскрит, древнегреческий, старославянский, армянский, готский, ли­товский и др., надеясь обнаружить сходство личных местоимений и глагольных окончаний. Впослед­ствии теория Боппа так и не получила ни достойного подтверждения, ни окончательного опроверже­ния, до сих пор это лишь яркая, завораживающая гипотеза о происхождении слова в индоевропей­ских языках. Однако именно с легкой руки Боппа парадигмы форм спряжения глагола и склонения имени стали рассматриваться в разделе «этимология», как бы в контексте изучения их происхожде-ния\

В середине XIX в. в языкознании получила распространение так называемая биологическая ме­тафора «язык — организм». Такая точка зрения на язык сложилась под воздействием бурно разви­вающейся науки — биологии. Понимание языка как живого организма и перенесение биологических методов исследования в науку о языке способствовало формированию натуралистического направле­ния в языкознании. Основоположником этого направления был выдающийся немецкий лингвист Ав­густ Шлейхер — восторженный почитатель Чарльза Дарвина.

В результате влияния биологической теории и методологии на языкознание во второй половине XIX в. в лингвистике появляется термин «морфология»11. В 1859 г. в книге «О морфологии языка» Август Шлейхер предлагает новую типологическую классификацию языков, в которой под морфоло­гией понимались особенности строения слова в разных языках. Не случайно именно морфология яв­лялась основой для первых типологических классификаций языков мираш.

Стоит заметить, что и до Шлейхера лингвисты (например, Франц Бопп) употребляли термин «организм» по отношению к языку, но этим они лишь подчеркивали цельность языка как системы взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов. Однако А.Шлейхер предлагает рассматривать язык как живой организм, который развивается подобно животному или растению, минуя поочередно стадии детства, юности, зрелости и старости. Эти стадии развития языкового организма лежат в ос­нове типологической классификации языков А.Шлейхера и формируют теорию стадиального разви­тия языков мира.

- Детство языка — изолирующий язык (например, китайский). Эта стадия развития языка со­ответствует одноклеточным простейшим живым организмам в биологии.

-    Юность языка (становление) — агглютинирующий язык (тюркские языки). Эта стадия соот­ветствует растениям, грибам и простейшим многоклеточным организмам.

-    Зрелость языка (расцвет) — флективный язык (древние индоевропейские языки). Эта стадия соответствует высшим многоклеточным организмам.

-    Старость языка (деградация) — аналитический язык (современные романские или герман­ские языки, например английский язык).

В результате механического перенесения биологической теории в языкознание возникло пони­мание о том, что языки в процессе эволюции боролись за существование, при этом выживали такие, чье внутреннее устройство наиболее успешно позволяло языку функционировать в человеческом об­ществе. Так, баскский язык, по Шлейхеру, был единственным дошедшим до наших дней представи­телем семьи языков, не выдержавшей конкуренции с более совершенными индоевропейскими языка­ми.

Как уже было сказано, базовая концептуальная метафора (модель) не только задает направление исследования объекта, но и порождает множество частных метафор. Биологическая метафора в язы­кознании ввела в научный обиход такие понятия, как семья родственных языков, праязык, родо­словное (генеалогическое) древо языковой семьи и т.п.

Языки, которые развились из общего исходного языка, стали называться родственными — их совокупность образует языковую семью. При этом Шлейхер предлагал схематично изображать про­цесс дивергентного развития индоевропейских языков в виде родословного древа, ствол которого является общим праязыком-предком, а ветки — отдельными группами семьи родственных языков. Картинка родословного древа позволяет говорить о «дальнем» или «ближнем» родстве языков, объе­диненных в одну семью: с одной стороны, например, индийские и германские языки (дальние родст­венники), с другой — славянские и балтийские (близкие родственники).

Разделение крупной ветви родословного древа на более мелкие (например, балто-славянской на балтийскую и славянскую) происходит в результате появления все большего количества различных изменений в лексике, фонетике и грамматике некогда единого языка. 

 

 



Идея реконструкции праязыка также была заимствована А.Шлейхером из биологии: возмож­ность воссоздания праязыка возникла по аналогии с системной реконструкцией организмов по их ос­танкам (фрагментам). Шлейхер разработал метод реконструкции праязыкового состояния на базе сравнения слов и отдельных форм разных индоевропейских языков. Чтобы продемонстрировать воз­можности метода Шлейхер составил басню «Овца и кони» на гипотетически реконструированном индоевропейском праязыке, в результате чего лингвисты впервые увидели текст на языке предков — индоевропейцев. Продукт реконструкции, как и сами методы, с тех пор предмет жарких споров ком-паративистов"^.

Схематичное представление развития родственных языков в виде родословного древа, несмотря на критику, до сих пор лежит в основе современных представлений о развитии родственных языков. Стоит заметить, что изображение исторического развития родственных языков в виде родословного древа дает представление только о расхождении родственных языков (дивергентное развитие), но не может отразить процесс объединения различных языков (конвергентное развитие).

Сам А. Шлейхер в беседах со своими учениками (в частности, с Иоганном Шмидтом) говорил о «географической непрерывности», которая состояла в том, что с точки зрения распространения по территории языки мира почти всегда представляют собой непрерывный континуум. И.Шмидт поло­жил эту идею в основу своей «теории волн», смысл которой состоял в том, что любое языковое яв­ление (фонетическое, грамматическое или лексическое) распространяется по определенной террито­рии, подобно волнам от брошенного в воду камня. Идея «географической непрерывности» переклю­чила внимание исследователей-компаративистов на проблему диалектного членения индоевропей­ской языковой области. В результате развития подобного подхода в языкознании сформировалось новое направление — лингвистическая география (или ареальная лингвистика).

Влияя друг на друга, различные научные метафоры определяют направление научного поиска. Так, можно сказать, что метафора родословного древа А.Шлейхера иллюстрирует диахроническое развитие языков, а «теория волн» И. Шмидта — синхронное состояние языков. Поскольку концепту­альная метафора имеет гипотетическую природу, ключевые метафоры, формирующие представление об объекте, могут плохо сочетаться друг с другом или совершенно отрицать друг друга. В данном случае обе метафоры мирно сосуществуют, взаимно дополняя друг друга и характеризуя сложный объект с разных сторон vi.

Теория родословного древа, как уже было сказано, неоднократно подвергалась критике, вызыва­ла оживленную дискуссию и в XIX и XX вв.™. Многие влиятельные языковеды считали родословное древо научной фикцией, сослужившей свою службу и достойной списания в архив. Так, знаменитый яркими полемическими выступлениями Гуго Шухардт, критикуя теорию дивергентного развития родственных языков, также прибегал к метафоре и говорил о том, что в природе не существует дере­ва, ветки которого бы вновь срослись, а разошедшиеся когда-то языки могут вновь влиять друг на друга, т.е. представлять результат языкового смешения. Более того, язык может испытывать влияние со стороны соседнего языка, принадлежащего другой языковой семье. Влияние неродственного языка может быть настолько существенным, что можно говорить о том, что срослись ветки стоящих рядом деревьев.

Критикуя схематизм «родословного древа», Шухардт писал: «Если бы кто-нибудь пожелал бы ... изобразить родословное древо английского языка в виде ствола с двумя ветвями, американской и британской, в свою очередь расчленявшимися на множество диалектов, то он допустил бы двойную ошибку: во-первых, американский язык был бы объединен здесь с чисто английским, причем их воз­никновение было бы отмечено как одновременное, тогда как в действительности американский язык моложе самого молодого английского диалекта; во-вторых, американский язык был бы показан на этом древе как родоначальник многочисленных диалектов, в то время как на самом деле он никогда не существовал как нечто единое и ему в равной мере присущи как внутренние, так и внешние рас­хождения» [3;132].

Шухардт предлагал отказаться от биологической метафоры и рассматривать проблему языково­го смешения с точки зрения психологии говорящих: «Проблема языкового смешения, тесно связан­ная с проблемой двуязычия, весьма сложна и запутана и может быть разъяснена лишь на основе пси­хологии. Два языка смешиваются не как две неоднородные жидкости, но как две разные деятельно­сти одного и того же субъекта» [3;175].

Схематичное представление процесса развития языков в виде родословного древа активно кри­тиковал выдающийся лингвист конца XIX в. Бодуэн де Куртенэ. В работе «Опыт фонетики резьян-ских говоров» он писал о том, что изучаемый им славянский говор (резьянский), испытавший силь­ное влияние мадьярских (финно-угорских) языков, представляет собой нечто среднее между славян­ским и мадьярским языковым типом (сохраняет индоевропейское ударение и приобретает сингармо­низм, свойственный туранским языкам). По мнению Бодуэна де Куртенэ, большинство языков мира являются результатом языкового смешения, так как благодаря постоянным контактам с соседними языками язык приобретает фонетические, грамматические и лексические черты соседей, иногда кар­динально меняя языковую структуру.

Бодуэн де Куртенэ одним из первых сформулировал принцип относительной хронологии язы­ковых изменений. В языке постоянно происходят различные процессы в области фонетики, лексики, морфологии и синтаксиса. Язык меняется непрерывно, однако некоторые части языковой системы оказываются более подвержены изменениям (фонетика и лексика), другие демонстрируют сопротив­ление системы — оказываются наиболее устойчивыми к изменениям (грамматика). В результате мно­гочисленных изменений язык представляет собой совокупность архаизмов и инноваций, которые с трудом поддаются хронологизации. Бодуэн де Куртенэ предлагал различать разные наслоения: «пла­сты в составе и строении каждого языка, слои, аналогичные геологическим пластам в строении зем­ной коры, а также раскрытым антропологией пластам в разного рода явлениях человеческой жизни. Одной из задач науки является определение хронологической последовательности этих пластов, упорядочение наслоений» [4;248].

Некоторое время биологическая метафора (язык — саморазвивающийся организм), заложив­шая натуралистическое направление в лингвистике, задавала направление научным поискам и фор­мировала лингвистическое мировоззрение. Однако впоследствии лингвисты по-новому определили объект своей науки, выделив другие признаки его устройства и функционирования.

В конце XIX в. в индоевропейском языкознании на смену метафоры язык — организм пришло понимание языка как результата индивидуальной языковой деятельности. Младограмматики (ученики Шлейхера) попытались совместить противоположные подходы к исследованию языка: с одной стороны, язык — объект, имеющий собственные законы развития (звуковые законы как объективный фактор развития языка), а с другой стороны, язык — продукт речевой деятельности индивидов (аналогия как психологический механизм развития языка).

Понимание языка как объекта и выявление объективных принципов его изменения и развития — дань старой школе А. Шлейхера. Фонетические законы были сформулированы в лингвистике под воз­действием естественных наук, как попытка включить языкознание в сферу естественных наук. Звуко­вые (фонетические) законы представлялись младограмматикам надежным средством доказательства родства языков, способом объективного описания закономерностей их развития. Однако уже Г. Шухардт предлагал учитывать психологический и социальный факторы изменения языков, а фоне­тические законы понимать «не более как вехи, призванные указывать нам дорогу в густом лесу»[3; 197].

Поскольку язык используется человеком в процессе коммуникации, психология говорящего определяет некоторые характерные черты строения и функционирования языка. В результате дейст­вия фонетических законов образуются аномальные, неправильные формы слов и морфем. Например, согласно закону палатализации в славянских языках произошло изменение задненебных заднеязыч­ных согласных (к, г, х) в позиции перед гласными переднего ряда в шипящие или свистящие звуки: человек (им.п.) — человече (зв.), рука (им.п.) — вруце (м.п.) и др.

Однако говорящий стремится упорядочить систему языка, сделать ее правильной и симметрич­ной, в результате чего происходит изменение нерегулярных форм по модели правильных иррегуляр­ных — «по аналогии»: рука — в руке. Таким образом, аналогия — систематизирующее начало в язы­ке, сила, противоположная закономерным и регулярным фонетическим изменениям.

В конце XIX в. в лингвистике мирно или не очень мирно сосуществовали несколько научных направлений: натуралистическое, психологическое, социальное и др. Концепции некоторых лингвис­тов совмещали принципы разных научных школ. Как уже было сказано, младограмматики опирались и на натурализм, и на психологизм в понимании природы языка. В XX в. появились новые подходы в изучении языка.

Среди множества концептуальных метафор XX в. наиболее значимой, на наш взгляд, является метафора швейцарского лингвиста Ф. де Соссюра «язык — система». «Курс общей лингвистики» Соссюра предложил научному миру совокупность ярких метафор, которые по-новому представляли исследуемый объект и предлагали новый способ организации знаний — структурную лингвистику.

По Соссюру, язык можно уподобить «игре в шахматы». Поскольку каждая единица выполняет особую функцию в языковой системе, «значимость» единицы зависит от всей системы. Изменение позиции одной единицы в системе неизбежно влечет за собой перестройку всей системы в целом, по­добно тому, как ход шахматиста в процессе игры меняет положение фигуры на шахматной доске и влечет за собой закономерное и неизбежное развитие событий (динамика языковой системы).

Идея Соссюра о системном устройстве языка прочно утвердилась в лингвистике в начале XX в. Последователи Соссюра стали рассматривать язык как систему взаимосвязанных элементов, исследо­вания были направлены на поиск структурных отношений элементов в системе языка.

Представление о языке как о сложной системе, имеющей иерархическое устройство, нашло от­ражение в метафорическом выделении «уровней» («ярусов») языка и языковых единиц. Метафора «этажерка уровней» предполагает выявление взаимообусловленных языковых единиц, которые в со­вокупности образуют систему языка:

-    синтаксический уровень — предложение;

-    лексический уровень — слово;

-    морфологический уровень — морфема;

-    фонематический уровень — фонема viii.

Единицы одного уровня являются однородными и объединяются в подсистему, а единицы раз­ных уровней демонстрируют иерархическое устройство системы. Единицы системы связаны отноше­ниями разного рода: синтагматическими (они образуют синтагму, имеющую характер линейной про­тяженности) и парадигматическими (единицы одного уровня могут чередоваться в составе единицы более высокого уровня).

В рамках структурного подхода к языку единица стала определяться в зависимости от ее связей с другими единицами, т.е. от места в системе, а усилия лингвистов были направлены на то, чтобы описать системное устройство каждого отдельного уровня. Наиболее удачно с точки зрения струк­турного подхода был описан самый нижний уровень — фонематический. Любимое детище структу­рализма — фонология.

Фонема трактовалась как абстрактная единица (фонему, в отличие от звука, нельзя произнести), которая характеризовалась как совокупность дифференциальных признаков, т.е. тех признаков, кото­рые позволяют противопоставить эту единицу другим единицам системы. Например, фонема /т/ про­тивопоставлена фонеме /д/ по признаку «глухой» — «звонкий», фонеме /с/ — по признаку «смыч­ный» — «щелевой» и т. д. Система фонем оказывалась четко структурированной на основе оппозиций (противопоставлений по признакам).

Итак, структурное описание языка началось с изучения низшего уровня языковой системы — фонетического. Как уже было сказано, важным достижением такого подхода к языку явилось созда­ние фонологии как особой дисциплины в составе науки о языке. По аналогии структуралисты попы­тались описать морфологию и лексику.

Например, метод компонентного анализа в лексикологии, который основан на том, что значение слова — сложный феномен, который можно разложить на составляющие элементы значения (семы). Термины родства (дедушка, бабушка, папа, мама, тетя, дядя, сын, дочь, племянник и т.п.) расклады­ваются на следующие компоненты: пол родственника, поколение родственника и линейность: прямая линия — прямые предки или потомки говорящего; боковая линия — непрямые родственники, имею­щие с говорящим общих предков; дальние родственники (остальные кровные родственники). Напри­мер, дедушка —

-    пол мужской,

-    на два поколения старше говорящего,

-    прямая линия (прямой предок говорящего).

Метод компонентного анализа работает при описании четко структурированного лексико-семантического поля (например, термины родства). Однако в целом языковые единицы, обладающие значением, с трудом поддавались структурному описанию.

Что касается синтаксиса, то многие структуралисты (в частности Э.Бенвенист) вообще предлага­ли отказать синтаксису в статусе уровня языковой системы, предложив рассматривать синтаксис как продукт творчества говорящей личности, как результат использования языковой системы в речи. Опираясь на соссюровское противопоставление языка и речи (язык — система знаков, а речь — ис­пользование этой системы в процессе коммуникации)"1, Бенвенист писал: «С предложением мы поки­даем область языка как системы знаков и вступаем в другой мир, в мир языка как средства общения, выражением которого является сама речь» [5; 139].

Противопоставляя язык и речь, Соссюр ограничивал сферу интереса лингвистики исключитель­но языком, выводя изучение речи за рамки лингвистического анализа. Доведя до логического завер­шения такой подход, Соссюр ввел оппозицию внутренней и внешней лингвистики. Только внутрен­няя лингвистика, изучающая устройство языковой системы, могла претендовать на звание подлинно научного направления, а внешняя лингвистика, которая исследовала историю, географию, религию, культуру и т. п. говорящего народа, оказывалась за рамками языкознания как науки.

Однако структуралисты также предлагали попытки описания синтаксиса. Например, Люсьен Теньер в работе «Основы структурного синтаксиса» [6] разработал систему представления иерархи­ческого устройства простого предложения — структуру зависимости. Теория Теньера опиралась на иерархический принцип организации предложения: в предложении всегда есть главные члены и за­висимые от них второстепенные, среди которых, в свою очередь, также можно выделить главные и зависимые.

Главным членом всего предложения является глагол — часть речи, которая обозначает дейст­вие x. При глаголе могут быть актанты — действующие лица, при этом в зависимости от их количест­ва глагол может иметь разную актантную структуру. Для описания структуры глагола, на основе ко­торой формируется все предложение, Теньер вводит понятие валентности глагола. Валентность — это способность глагола присоединять разное количество актантов xi. Теньер выделяет:

-    безвалентные глаголы, т.е. глаголы без актанта (безличные), при которых не может быть дей­ствующего лица: смеркается;

-    одновалентные глаголы, т.е глаголы с одним актантом (непереходные), при которых может быть лишь один актант: Альфред падает;

-    двухвалентные глаголы, т.е. глаголы с двумя актантами (переходные), при которых может быть два действующих лица — субъект и объект: Альфред бьет Шарля;

-   трехвалентные глаголы, т.е. глаголы с тремя актантами: Альфред дает Шарлю книгу xii. Синтаксическая теория Л.Теньера была попыткой выявить структурное устройство предложения в разных языках мира и предлагала считать синтаксис главным объектом описания лингвистики, цен­тром лингвистического исследования.

 

Современная лингвистика не только считает синтаксис полноправным уровнем языковой систе­мы, но и рассматривает устройство и функционирование языковых единиц, превышающих предло­жение: текст, дискурс. Таким образом, ученые говорят о том, что предметом лингвистического опи­сания становится все более крупная языковая единица, характеристика которой выходит за рамки собственно лингвистических дисциплин. Для адекватного описания подобных единиц лингвистика должна активно использовать данные других наук: психологии, физиологии, логики, социологии, культурологии и др.

Во второй половине XX в. именно синтаксис оказался в центре внимания лингвистов. Амери­канский лингвист Ноам Хомский выступил с критикой структурного подхода за то, что структура­лизм, поместив в центр внимания фонологию, а не синтаксис (которому часто вообще не находили должного места в системе языка), даже не пытался ответить на главный вопрос лингвистики — о свя­зи языка и мышления, о процессе вербализации мысли.

Хомский предложил синтаксическую теорию «порождающей (генеративной) грамматики», согласно которой предложения конкретного языка выводятся из ограниченного количества исходных структур путем последовательных трансформаций. Мы видим, что у Хомского метафора «порожде­ние речи» представляла всего лишь модель структурного описания синтаксиса. Однако именно эта метафора наметила пути развития лингвистической мысли, так как не грамматика «порождает» речь, а говорящая личность в процессе речевой деятельности.

Современная антропоцентрическая лингвистика, используя метафору Соссюра «язык — игра в шахматы», предлагает переключить внимание ученых с исследования устройства и правил игры на самих игроков, т.е. на говорящую личность. Язык — система коммуникации, обслуживающая все общество в целом, однако говорящие по-разному пользуются языком (как и в шахматы могут играть как гроссмейстеры, так и маленькие дети).

Современные лингвистические исследования могут быть посвящены языковой характеристике отдельной личности, при этом рассматривается отражение в текстах мировоззрения говорящего, его отношение к тому, что он сообщает, эмоциональное состояние говорящего и т.п. Лингвистика разра­ботала приемы идентификации личности по речи (определение возраста, образования, пола, профес­сиональной принадлежности говорящего и т.п.).

Кроме того, активно исследуется языковая картина мира, т.е. способы выражения языковыми средствами мировосприятия, моделирования окружающей действительности, отношения к миру все­го народа в целом. Заметим, что метафора «картина мира» предполагает субъективный взгляд на предмет, который является основой мировоззрения как отдельного человека, так и целой нации.

Итак, концептуальная метафора в научном контексте моделирует образ объекта изучения. Мо­дель всегда абстрактна и условна, поэтому, как всякая модель, выделяет одни стороны, признаки изу­чаемого объекта, а другие, наоборот, затемняет или даже искажает. Употребление новой метафоры для обозначения объекта науки может явиться причиной создания нового направления в развитии науки. Однако даже одна и та же метафора в разных научных контекстах может стимулировать раз­ные пути научных исследований. Сложность смысловой структуры слова, на котором строится мета­фора, часто является причиной того, что один и тот же объект представляется с разных сторон, в за­висимости от контекста. Поэтому метафора всегда таит возможность нового взгляда на известный объект, который выявит ранее не замеченные свойства и отношения. Таким образом, метафора может стать каналом получения новой информации об объекте, благодаря которому происходит расшире­ние, углубление, а в конечном счете, и перестройка всей традиционной системы знаний о мире.

 

Список литературы

1      Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. — Т. 1. — М., 1963.

2      Бенвенист Э. Общая лингвистика. БГК им. И.А.Бодуэна де Куртенэ, 1998.

3      Потебня А.А. Из записок по теории словесности. Мышление поэтическое и мифическое // Потебня А.А. Слово и миф. М.: Правда, 1989.

4      Соссюр Ф. Курс общей лингвистики // Ф де Соссюр. Труды по языкознанию. — М.: Прогресс, 1977.

5      Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. — М.: Прогресс, 1988.

6      Шухардт Г. Избранные статьи по языкознанию. — М.: УРСС, 2003.

Фамилия автора: О.А.Волошина
Год: 2012
Город: Караганда
Категория: Филология
Яндекс.Метрика