Восточный вариант релятивизма в контексте игровой модели

В данной статье автор определяет восточный вариант релятивизма в контексте игровой модели. Согласно авторской идее, восточный вариант релятивизма отличается стремлением к смыс­ловыми играми, намеками, неожиданным соединением различных семантических элементов, ком­бинациями, интерпретациями и комментариями. Важной чертой восточного варианта релятивизма является стратегия обходного маневра.

Игра как феномен культуры является одним из сложных. Его невозможно рассмотреть под углом одномерного измерения. На протяжения ряда лет в советской, постсоветской научной, философской литературе феномен игры оставал­ся на периферии теоретического интереса в силу преобладания мировоззренческих и методоло­гических проблем. Активное становление куль­турологических и культурфилософских иссле­дований позволил эту тему вынести на уровень ангажированного предмета.

В исследованиях по проблеме игры обычно выделяют два уровня: экстериальный и интериальный. На экстериальном уровне, по мнению Т. А. Апинян, игра определяется как культурное явление и предстает как вид деятельности. В этом случае игра наделяется определяющими признаками типа культуры, отражает ментали­тет и психологию общества. На втором уровне игра функционирует как структурообразующее начало поведения и отношения к реальности [1]. Игра, в определении Л. Витгенштейна, есть игровая модель культуры [2-3]. Исследователи приходят к выводу, что игра является феноменом культуры, пронизывает все стороны культурной деятельности человека, его поведение, способ мышления.

Задачей данной статьи состоит в определе­ния релятивистского мышления в контексте игоровой модели, в которой человек не только проигрывает различные и возможные ситуа­ции, но и использует различные сценарии, тех­нологии и языковые вариации. В таком случае, исследуемый вопрос может рассматриваться в различных позициях, при этом расширяется диа­пазон возможных вариантов, в том числе и та­ких, которые в классических парадигмах опро­вергаются как невозможные, неприемлемые для получения значимого результата. Релятивизм как игровое мышление никогда не интересуется ко­нечным результатом, его интересует только сама возможность исследования как творческий про­цесс, позволяющего рассмотреть все возможные комбинации, интерпретации, его интересует сам процесс поиска.

Релятивизм характеризуется такими чертами, как: дискурс, полемичность, пульсация поис­ковой мысли, стремление увидеть изучаемое в необычном ракурсе. Релятивистское мышление - это вечное возвращение к мысли с целью про­никнуть в ее контекст, раскрыть ее скрытое зна­чение через игру мысли с логическими формами, словами, увидеть загадку в очевидном, казалось бы, уже давно понятом. Релятивистское мышле­ние характеризуется такими модусами как мета­форичность, интерпретативность, парадоксаль­ность, проблематизация.

В восточной культуре релятивизм - одна из традиций духовной практики. Его преимуще­ство в признании изменчивости, спонтанности, скоротечности всего окружающего. Его главные методы - личностное измерение, интерпрета­ция, комментирование, символизация и кодиро­вание смысла, игровой настрой происходящего. Согласно релятивистскому «взгляду», индивид не может всесторонне судить о происходящем, наблюдаемом, он не способен выявить и одно­значно определить нечто устойчивое, инвари­антное, объективно-всеобщее. Мир изменчив, преходящ и относителен, и пока индивид будет строго упорядочивать в понятиях свои впечат­ления о предмете, последний претерпит опреде­ленные изменения. Все, что окружает человека непрерывно, не вечно, нет какой-то последова­тельности в изменении, нет закономерности. Мир в своем постоянном становлении есть нео­пределенность.

Согласно восточной мыслительной пара­дигме, интеллектуальная практика - есть лишь упражнение в размышлении, рефлексии. Сама эта рефлексия есть постоянная погруженность сознания в поток изменчивых мыслей, мысле-переживаний, мыслей-состояний, мыслей-образов. Наше мышление - континуально, сло­весно невыразимо. То, что в инсайте «вдруг» предстало, можно лишь закодировать, передать символически. Процесс мышления всегда про­исходит в некоем ментально-виртуальном мире, где все зыбко и текуче, аллегорично, ассоциа­тивно и символично. Игровая сторона в таком релятивистском мышлении очевидна. Поскольку навязать свой строй мышления и понятое тобой, вернее, постигнутое, «другому» невозможно, т. к. он - «другой», постольку ему можно пред­ложить свою технику практики вхождения в ментально-виртуальный мир. В этом ментально-виртуальном пространстве он, погружаясь в игру образов, имитирует, подражает, стремится погрузиться в архетипы, символы ментальных паттернов. Задача такого мышления состоит в расшифровке символа, раскодировании знаков, архетипов, в которые интегрированы паттерны. Смысл постигается через ассоциацию и аллего­рию, через метафору или намек.

Входя в ментальный образ и предоставляя его «свободной», сингулярной стихии, игровой ими­тации ментальной практики, мы находим ассо­циативный образ, который быстро меняет свои формы и смыслы. То оно было вот-вот опреде­ленным, но мгновенное, турбулентное измене­ние и появляется различение, которое сингуляр­но меняется на «глазах», переходит в «другое». Различение - намек на смысл, который инсайтно открывается и «здесь» же мгновенно трансфор­мируется и исчезает. Игра как ментальная харак­теристика релятивистского мышления позволяет, таким образом, не только рассмотреть знакомые и привычные вещи, неожиданно и непредви­денно увидеть новые аспекты и связи. Игровой характер релятивистского мышления наиболее наглядно зафиксирован в восточных притчах, в которых в иносказательной форме раскрывается суть скрытого символа и значения. Они как игро­вые модели могут применяться для анализа со­вершенно непохожих явлений. Игровой настрой релятивистского мышления позволяет изменить позицию, оценку вещей, господствовавших в со­знании человека, изменить взгляд, представить «привычное» в новом свете [4, c. 15].

Вхождение в виртуально-эстетический мир восточных притч - нечто неожиданное для чело­века, мыслящего в стандартах излишне рассудоч­ного, логизированного мышления, уделяющего больше внимания правильности построения суждения, строгому однозначному употребле­нию термина, правилу недопустимости проти­воречия в проводимых положениях. Модусом мышления, представленного в тексте восточной притчи, является инаковость. И эта инаковость предстает как необычный строй мысли и образ, намекающий на «что-то». И, это «что-то» - зна­чение, смысл, вдруг ясно предстает в инсайтном озарении и тут же меняется, камуфлируется, ис­чезает. Но инсайт, вначале поразивший своей точностью, поворачивает наш взгляд так, что мы, давно знакомую вещь, вдруг неожиданно ви­дим в «мгновенном», глубоком по смыслу, под другим углом зрения. Мы видим не в той одно­сторонности, в которой мы привыкли восприни­мать вещь, позволяя тем самым по-иному взгля­нуть на знакомое и привычное, увидеть в нем то, о чем мы ранее и не догадывались. И этот новый приобретенный взгляд задает нам новый пара­метр видения - увидеть в «мгновенном», пре­ходящем неожиданную грань, в которой во всей полноте постигается смысл. Это иное видение полагает начало изменению нашей субъективно­сти, обновлению состояния души, оно «радует и освежает душу» (Саади).

Слушая восточную притчу, человек, вос­питанный по модальности западной культуры, вдруг встречается с загадкой, она его волнует и привлекает своей таинственностью, неким ча­рующим намеком, приглашая войти в «другой» мир. Через притчу западный человек оказывает­ся в совершенно новом мире. Происходит «встре­ча» двух культур. Одна из них «своя», «моя», как «мой мир». И «мир притчи» - совершенно «Дру­гой» мир. «Встреча» двух культур - это симбиоз прежнего опыта и прежнего строя мышления.

Коды и символы моего мира вначале затрудняют схватить, «уловить» нечто текучее, заманчивое, поражающее своей яркостью, романтичностью, покрытое легкой и зыбкой таинственностью коды и символы «Другого» мира. Восточные притчи, как отмечает Н. Пезешкян, являются той ложкой меда, которая подслащивала и делала ин­тересной даже самую «горькую мораль». Чем же поражает западного человека восточная притча и интегрированный в ней способ мышления вос­точного человека? Эта «друговость» восточного мышления, его различие состоит в образности. Мир образов, ассоциаций и аллюций - открыва­ется в своей осязаемости. Это - как виртуальный мир, встреча с которым сразу переводит челове­ка из мира статичных и однозначных вещей (вос­принятых и понятийно представленных) в мир изменчивых феноменов, где все - преходяще и неоднозначно.

Прямолинейность нашего мышления, сло­жившегося как неудачный результат излишней заформализованности как метафизическое сле­дование правилам логики, выхолащивает «жи­вое» и динамичное течение мысли, не всегда по­зволяет преодолеть затруднения, возникающие в понимании текста и строя мысли собеседника или оппонента. Да, и стремимся ли мы понять «другого»? Скорее ситуация такова - мы обща­емся на некой демаркационной линии встреч двух типов мышления и там на периферии мыс­лительного поля, где возник образ собеседника мы внешне «понимаем», но слушаем и понимаем и воспринимаем себя, ведь «тот», «другой» вос­принимаем и читаем в контексте «моего»?! Но совсем «другое» открывается при встрече с прит­чей. Образность мышления и передачи кодов, символов подсказывают неожиданные повороты мысли и решение той трудности, в которой ока­зывается прямолинейное и рационализирован­ное, залогизированное и потому метафизическое мышление, которым понимает мир западный и не только он, а любой другой агент техногенного мира. Шок, который испытывает такой человек при встрече с «неожиданным» и игровым по ха­рактеру и способу построения восточного мыш­ления, подобно шоку, обратившегося в молчание попугая и вновь обретшего дар речи.

Релятивистское мышление репрезентирова­но как игра ризомами, как игра интерпретация­ми, как игра образами, ассоциациями, знаками, символами. Такое мышление не «отягощено» стремлением познать сущность, найти причи­ны, объяснить связи, свойства, порядок орга­низации предмета и его место, назначение, оно не занимается определением его практической приемлемости. Релятивизм как форма мышле­ния характеризуется свои мозаичным способом построения, эклектикой ментальных образова­ний, смещением акцентов, изменением смыслов. Если мы обратимся к поверхностной характе­ристике релятивистского мышления, то сплошь и рядом можно увидеть игровые элементы. Это и проблема - с загадкой и каверзой, это намек и насмешка, это скрытый смысл и словесные игры (подмена понятий и искусство оперирова­ния словами и понятия в различных смыслах), это наличие некоего смыслового логического пространства, в рамках которого разыгрывается ментально-виртуальная игра со своими соперни­ками, зрителями [5-6].

Очень многие парадоксы, с которыми мы встречаемся в ходе претворения в жизнь неко­торых решений в практику, напоминают игру релятивистского мышления, с его логическими ловушками в постановке проблемы и способах его словесного разрешения. Во многих диспутах живет дух релятивистского мышления, который очень четко проявляет действие софистской ан-тилогии - двойного обоснования, выражающего вечную двойственность человеческого сужде­ния: можно сказать так, а можно иначе; наличие тайного умысла и ее агональность [7]. Характер­ной особенностью релятивистского мышления является не стремление к истине, а стремление к индивидуальной личной правоте, которое высту­пает как довесок, имитирующее ее, главное для релятивистски мыслящего человека - это эффект от тактики обходного маневра и искусства на­мека [8-9]. Главное для него искусство маневра, искусство косвенного акцента. Поэтому очень часто догматически мыслящий человек может оказаться в плену релятивистского мышления. Он не может из него выйти в силу наличия дог­матических схем, своего рода рельсовых схем мышления, по которым оно катится. Как только оно включает свое «тело» в антилогию, доведен­ные до антиномии вопросы-ловушки приводят его к неопределенности, размытости границ до­пустимой применимости логических понятий.

Следовательно, рассмотрение релятивизма в плоскости игрового мышления позволяет расши­рить размерность семантического пространства мысли, продуцировать свободные перекомби­нации и интерпретации, находить неординар­ные варианты создания новых его составляющих через чтение символов или прочтения смысла в иносказании. Это позволяет перестроить исхо­дные структуры и порывать те ординарные или стереотипные «капсулы», в которые они были ранее заключены под влиянием традиции или культуры. Рассмотрение вещи не в двухмерном, а многомерном пространстве позволяет раскры­вать различные смыслы, множественность вариа­ций состояния их свойств, признаков, связей, от­ношений, форм их визуализации, рассматривать многоуровневость их проявления, их многофунк­циональность. Следовательно, поиск разных акту-альностей и их неожиданное соединение, сочета­ние высвечивает их многогранность, которую мы улавливаем через символы, ускользание за грани определенного в направлении неопределенности, выход на грани хаоса - такое игровое состояние мысли - стихия релятивизма.

 

Литература 

1       Апинян Т.А. Игра в пространстве серьез­ного. Игра, миф, ритуал, сон, искусство и другие. - СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского универси­тета, 2003. - 400 с.

2       Витгенштейн Л. Философские исследо­вания // Языки как образ мира. - М.:ООО « Изда­тельство АСТ»; Спб: Terra Fantastica, 2003. - С.220-546.

3           Королев К. Универсальный язык и уни­версальная письменность в погоне за мечтой // Языки как образ мира. - М.:ООО « Издательство АСТ»; Спб: Terra Fantastica, 2003. - С. 549-560.

4           Пезешкян Н. Торговец и попугай. Вос­точные истории и психотерапия. - М.: Культура,1992. - 240 с.

5           Кэролл Л. Приключения Алисы в стране чудес / Пер. с англ. Н. Демуровой. - Алма-Ата: «ОНЕР», 1989. - Кн.1. - 144 с.

6           Кэролл Л. Алиса в Зазеркалье / Пер. с англ. Н. Демуровой. - Алма-Ата: «ОНЕР», 1989.-    Кн.2. - 176 с.

7           Хейзинга Й. Homo ludens. Опыт опре­деления игрового элемента культуры // Homo ludens. Человек играющий. В тени завтрашнего дня. - М.: Прогресс-Академия, 1992. - 464 с.

8           Ермакова Т. В., Островская Е.П. Класси­ческий буддизм. - СПБ.: Петербургское востоко­ведение, 1999. - 288 с.

9           Конзе Э. Буддийская медитация: благо-чествиые упражнения, внимательность, транс, мудрость / Пер. с англ. - М.: Изд-во МГУ, 1993.-    144 с.

Фамилия автора: З.Н. Исмагамбетова
Год: 2012
Город: Алматы
Категория: Философия
Яндекс.Метрика