Морально-правовые координаты социального бытия

Мораль и право относятся к таким социокультурным феноменам, которые счи­таются базисными, основополагающими. Дина­мизм современной эпохи находит свое отраже­ние, прежде всего, в базисных институтах общества. Поэтому современная эпоха - это эпоха трагических моральных коллизий и правовых парадоксов. Все эти коллизии и проблемы привели к ситуации, когда пред­ставления о моральных и правовых нормах оказались отягощены грузом самых неоднознач­ных коннотаций, детерминированных явными и глубинными, латентными метафизическими, идеологическими и политическими факторами.

Интерпретации морали и права, как правило, отличаются или узкими отождествлениями или наоборот чрезмерной широтой применяемых абстракций. Моральные и правовые нормы подвергаются яростным нападкам, отрицанию или, наоборот, чрезмерной фетишизации. И, наконец, извечная проблема - это проблема их соотношения. В зависимости от социокультур­ного контекста парадигмальных особенностей это соотношение отличается или их противо­поставлением, или более сложными формами взаимодействия и анализа этой проблемы.

Однако в любом варианте эта проблема остается открытой, требующей от исследова­телей, философов, правоведов постоянных усилий. Встать над этими спорами, преодолеть исторические и групповые предрассудки, проя­вить абсолютную объективность - этот позна­вательный императив в исследовании морали и права пыталось реализовать не одно поколение исследователей.

Однако мы с сожалением можем констати­ровать, что социальная и экзистенциальная значимость рассматриваемых феноменов чаще всего оказывалась сильнее объективистских интенций. Тезис, что бытие определяет созна­ние, оказывается верным и в этом случае, если бытие не отождествлять только с материальным миром. Как правило, после такой историко-методологической рефлексии большинство авторов заявляют о своих методологических преимуществах, обеспечивающих им необхо­димый объективистский иммунитет, однако с тем, чтобы повторить в том или ином варианте ошибки предшественников.

Мы надеемся избежать такого конфуза, и считаем, что его можно избежать, последова­тельно отвергая эссенциалистские притязания. Отвергая эссенциалистские методы, мы предлагаем подход, сочетающий структурный анализ с анализом историческим - конкретных вариаций морали и права и также их соотношения. Предлагаемый способ анализа не претендует на выявление последней сущности неизменного субстрата, а ориентирован на выявление в исторических феноменах опреде­ленных инвариантов.

Структурный подход к анализу морали и права, их соотношению, мы понимаем как попытку нахождения и вычленения инвариант­ных свойств, способ очерчивания рамок бесчисленной массы неоднозначных конкретно-исторических представлений о морали и праве. Это способ нахождения регулярностей в интенциях и действиях, определяемых нередко случайными и ситуативными факторами. Однако современный структурный анализ должен быть не только способом нахождения формальных матриц, но должен быть способ­ным к учету исторических особенностей, иметь развитую чувствительность к нюансам, деталям, обладать позитивным отношением к случай­ностям. Структурный анализ моральных импли­каций и правовых норм имеет свою историю.

Впервые наиболее последовательно и в эмпирическом отношении очень плодотворно этот подход применил Э. Дюркгейм. Естествен­но, он опирался на другую терминологию, но его теоретические и методологические интен­ции в вышеназванном варианте прослеживают­ся очень четко. Для Дюркгейма нравственность, право, прежде всего, представляются не как конкретно-содержательные феномены, а как формальные структуры, то есть инвариантные условия социального бытия.

Нравственность, коллективное сознание -это несущие конструкции социальной реаль­ности. Роль нравственности как первичного, необходимого и инвариантного условия социальной жизни Дюркгейм подчеркивает следующим тезисом: "Существование любой группы предполагает наличие нравственных правил" [1, с.30]. Этот тезис свободен от узости конкретно-исторических отождествлений и морализаторских оценок.

Мы также принимаем реализм Э. Дюркгейма, как в отношении общества в целом, так и в отношении нравственности и правовых отношений. Реализм не только отдельных индивидов, но и социальных феноменов, не сводимых к индивидуально-материализирован-ным формам, подтверждается их такой же принудительностью, какой обладают физи­ческие феномены.

Если в отношении морали как инвариант­ного атрибута социальности возражения затруднительны, то в отношении права они даже неизбежны. В этом вопросе мы присое­диняемся, избегая бессмысленных исторических экскурсов, к тем авторам, которые считают право обязательным атрибутом современного общества. Так, по мнению Т. Парсонса, в отличие от досовременных обществ, где " законодательство как дифференцированная функция почти не существует", в современных обществах "легитимизация постоянно осущест­вляемой законодательной функции... представ­ляет собой отличительный признак современ­ного развития" [2, с.34].

Выявление моральных и правовых инва­риантов является важной, но отнюдь не самодостаточной задачей. Морально-правовые инварианты должны быть конкретизированы с точки зрения уровней дифференциации и синкретизма, ригидности и толерантности, выявления конкретных факторов и последствий аномии, правового нигилизма или фетиши­зации.

Конкретизация формальных абстракций возможна на основе таких переменных, как историческая эпоха и социокультурная система. Именно эти переменные позволяют объяснить массу опосредований, в которые вовлечены моральные и правовые нормы. Вместе с тем структурный подход позволяет и в рамках конкретных исторических и социокультурных контекстов выявлять не только уникально-специфические вариации морально-правовых норм, но и более широкие и устойчивые конфигурации. Так, например, моральные и правовые нормы отличаются совпадениями в рамках сообществ, которые мы обобщенно называем традиционными и индустриальными. Эти совпадения имеют место, несмотря на все национальные или другие региональные особенности. При всей специфике средневеко­вого западноевропейского или китайского общества, а также современного японского или американского обществ они имеют общие структурные черты, характерные как для традиционных средневековых обществ, так и для современных индустриальных систем.

Структурные аспекты позволяют выявить и устойчивые различия между традиционными и индустриальными нормами как в сфере морали, так и в сфере права. И, наконец, неизбежные и неустранимые коллизии между моральным и правовым, между приватным, межличностным и формально-универсальным, также зависят от структурных особенностей социокультурной традиции.

Мораль и право, будучи инвариантными, как функциональные явления, вариативны как конкретные социокультурные и исторические явления. Их вариативность обусловлена, прежде всего, глубинными или трансцендентными, по отношению к миру повседневности, ценностями и символами. Имея в той или иной степени трансцендентный статус по отношению к повсе­дневным, утилитарным значениям, представле­ниям, базисные социокультурные ценности и символы не могут быть произвольно скоррели-рованы на основе рационально-эмпирических процедур. Но благодаря своему трансцендент­ному, а, значит, привилегированному статусу они предопределяют исходные представления и ориентации определенных сообществ, которые принято называть цивилизациями, культурами или социумами.

Если обратиться к концепции Ф. Фукуямы, то в правовом аспекте мы должны наблюдать торжество формального права, если не в виде укорененных институциональных норм, то, по крайней мере, культурно-оправданных ориен­тиров [3]. Однако реальность на эмпирическом уровне не дает повода для такой эйфории. Право в современном формализованном вариан­те не только не укореняется как эффективная институциональная система, но и, можно сказать, вызывает резко отрицательную реак­цию во многих социокультурных системах.

Проблемы укоренения формальной право­вой системы, формирования эффективной жизнеспособной системы в рамках незападных культур, и в частности, в постсоветских обществах имеет еще один аспект. Этот аспект связан не только с резко отрицательным отношением к современному праву, но и с эйфорией от его возможностей, фетишизацией права. Тем, кто так охвачен неофитским пылом в отношении новой панацеи, можно привести предостережения Ю. Хабермаса, подчеркиваю­щего, что современное государство тоже пред­ставляет собой такую политическую форму жизни, которая не растворяется полностью в абстрактной форме институционализации всеобщих принципов права. По мнению Хабермаса, которого трудно заподозрить в правовом нигилизме, форма жизни образует специфический политико-культурный контекст, в рамки которого должны быть вписаны формальные нормы права. Хабермас недвус­мысленно подчеркивает иерархию феноменов в социокультурной жизни и предостерегает от абсолютизации  формальных норм  права [4,с.85].

Господство фетишистских установок, как правило, деформирует чувство границы, чувство меры. Из-за конфронтационной, слишком      ангажированной      ситуации в отношении права, мы видим две доминирующие тенденции - одна со знаком минус, другая не только со знаком плюс, но можно сказать с тремя восклицательными знаками. И то, и другое не способствует конкретному философ­скому анализу условий и механизмов, способ­ных, если говорить словами П. Рикера, сформи­ровать "этико-юридическую вменяемость". Причем не узкой группы интеллектуалов, а основной массы общества.

Сложная проблема требует и сложного, многомерного анализа. Рефлексия по поводу этико-юридических проблем не должна опи­раться на привычные дихотомии. Она должна включать в себя как традиционные системы анализа, так и последние достижения социо-гуманитарной мысли (структуралистский анализ знаков, мифов, герменевтический анализ правовых текстов).

Вместе с тем, на наш взгляд, остается достаточно когнитивно-продуктивным (эври-стичным) традиционный исторический анализ. Естественно, не примитивно-хронологический, а как исторический подход к структурным элементам социокультурной системы. Без выявления исторических предпосылок невоз­можно объяснить порой полностью противо­положные друг другу морально-правовые традиции. Социокультурная система, где оказались укорененными правовые идеи и нормы, достигла высокого уровня, массовая этико-юридическая вменяемость отличается позитивным для права культурно-политическим климатом. Господствующие моральные импликации, базисные ценности и символы задают здесь "нормативный горизонт", ориенти­рующий не только элиту, но и массы на благожелательное отношение к праву.

Право в таком культурном контексте - не зло, не вынужденное допущение, а благо. Это хорошо прослеживается в высказывании А. Токвиля: "Самым прекрасным понятием после понятия о добродетели является понятие о правах. Точнее говоря, оба эти понятия соприкасаются - права - это не что иное, как добродетели, перенесенные на политическую жизнь" [5, с.188]. Идея, что право - это благо, что это добродетель в политической ипостаси, резко дисгармонирует с отношением к праву в социокультурных системах традиционного или полутрадиционного типа.

Особенно богата антиправовыми идеями, апологией внеправового социального порядка русская философия. Для этой философской традиции характерно отношение к праву как к вынужденному злу, как к репрессивно-запре­тительному явлению, явлению, которое оказа­лось негативным, незаконным, антифеноменом нравственности. Право здесь лишь внешняя правда, появившаяся из-за искажений внутрен­ней правды. Возврат к этой моральной сущ­ности внутренней правды, преодоление негативного, временного состояния, "вексель­ной честности" есть главная историческая задача традиционалистов. На аргументы в пользу права Аксаков отвечает: "Однако нам скажут - или народ, или власть могут изменить друг другу. Гарантия нужна! Гарантия не нужна! Гарантия - есть зло. Где нужна она, там нет добра, и пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет добра, чем стоять с помощью зла" [6, с.113]. Даже такой западник как Герцен разделяет иллюзии о возможности неправового социального порядка, основанного исключи­тельно на моральных принципах. Оценивая современное правовое состояние России как тяжкое и печальное, он считает, что для будущего - это огромное преимущество.

Общая культурная традиция, доминиро­вание слабодифференцированных общинных идеалов сказывается и на позиции Н.А. Бер­дяева. Хотя он неоднократно критиковал российское общество из-за слабой дифферен-цированности. Для него право - это вынуж­денное зло, искажающее моральный порядок, основанный на человеческом доверии. "Всякий правовой строй есть узаконенное недоверие человека к человеку, вечное опасение, вечное ожидание удара из-за угла. Государственно-правовое сосуществование есть существование враждующих" [7, с.481].

Можно сказать, что эта традиция жива, и современные русские традиционалисты продолжают линию правового нигилизма. По мнению А. Солженицына, "общество, в котором нет других весов, кроме юридических, тоже мало достойно человека" [8, с.101]. Традиции смешения морали и права "блистательно" демонстрирует В. Распутин, заявляя, что "право имеет смысл, когда оно работает во имя души, достоинства, культурного и нравственного облика народа" [9, с.3].

Примеры можно множить до бесконечности. Но и приведенные программные высказывания представителей различных культур, на наш взгляд, достаточно репрезентативны. Они служат доказательством влияния культурных установок на процесс институционализации права, соотношения моральных норм с правовой системой. Противопоставление морали и права остается проблемой и в наше время, особенно в развивающихся странах.

Отсюда можно сделать вывод, что хотя противоречия моральных и правовых норм имеют место во всех обществах, и будут иметь место   и   в   будущем,   наиболее   остро эта проблема стоит перед теми сообществами, которые испытывают большие трудности с усвоением и укоренением формального права. В таких условиях обостряется извечная проблема способов регуляции социокультурной жизни человека, противопоставления моральных и правовых норм как противоположных и даже взаимоисключающих.

Эти противопоставления в принципе не содержат ничего нового. Они основаны на следующем тезисе: моральные нормы это органичные, жизненные и более тонкие способы регуляции человеческого поведения. Также подчеркивается большая способность обеспе­чить сплоченность людей. Право же (конечно, прежде всего, имеется в виду современное право) наоборот представляется как бездушное, негуманное, функциональное образование, как результат искаженности человеческих отно­шений и природы современного человека в целом.

Действительно, реально существующие отличия во многих сообществах приобретают характер абсолютных антагонистов, облекаются в мифические термины и уже не поддаются рационально-эмпирическому анализу. Мифоло­гемы, связанные с апологией моральных способов регуляции и, наоборот, с негативным отношением к формальному праву, не теряют своей убедительности не только для масс, но и для большинства интеллектуалов развивающихся стран. Регулярно в легитимацию таких мифологем вносят свой вклад и западные интеллектуалы, уставшие от формализованности социокуль­турных регуляторов. Те, кто принял миф, связанный с преимуществом моральных регуляторов и пониманием права как зла (само это зло может трактоваться как абсолютное или необходимое и допустимое) не нуждаются в объективном подходе к данной проблеме. Вернее сказать, они не нуждаются потому, что не способны к такой объективности, не способны подвергнуть критической рефлексии свои исходные положения и принципы.

Особо удивляться такому положению дел не приходится, так как Т. Кун достаточно теоретически убедительно и эмпирически корректно выявил догматические аспекты в сфере, которая считается идеалом объектив­ности - науке. Кун считает, что если уж люди науки не способны достичь полной объектив­ности и рефлексивной ясности по поводу своих интересов даже в чисто теоретических, факти­чески полностью не связанных с реалиями практической жизни умозаключениях, то ожидать расцвета объективности в сферах, имеющих жизненно важное значение, было бы довольно наивным [10].

Определение дихотомии мораль - право как мифа не означает, что она ложная и не содержит в себе объективно истинных моментов. Как и любой жизненный феномен, этот миф, пусть и путем абсолютизации ряда альтернатив, включает в себя несколько если не истин, то хотя бы реальных проблем, проблем, которые не удается преодолеть сведением их к одному способу решения.

Следует признать, что тоска (и основанная на ней апология) по моральному порядку, избавленному от формально-репрессивных институтов или хотя бы от их господства, содержит в себе не только утопию, но и достаточно эффективную критику гипертрофи­рованной реализации гоббсовского Левиафана. Апелляция к повышению значения моральных императивов, опора на них способствуют постоянному вниманию к данным сферам человеческой жизни, не позволяя отдать все регуляции формальным механизмам. При этом, естественно, происходит, особенно в обществах с сильными фундаменталистскими традициями, абсолютизация последствий такого порядка. Этой абсолютизации служат и соответственно препарированная история, постоянное противо­поставление бездушному, механизированному машиноподобному Западу.

Безусловно, моральный порядок содержит в себе более гуманные, теплые и личностные черты, то, что не могут учесть формальные политико-правовые механизмы. Представления о праве как формально-функциональной машине, механизме обезличивания, также имеют, несомненно, свои основания, и это следует признать. При этом, однако, не следует вместе с водой из ванны выплескивать и ребенка. Кроме противопоставления обезличен­ному формальному праву гуманных моральных норм, необходимо учитывать и то, что современная мораль является по необходимости дифференцированной и моральный порядок тех, кто выступает против формального права, есть идеализированный и уже нигде нереализуемый порядок. Фактически мифологемы морализа­торов носят поверхностный характер и проте­кают как постоянно повторяющийся набор истерических выпадов против тех сообществ и тенденций, которые являются воплощением формализма и функционализма.

Не противопоставляя морализаторство правовому фетишизму, нам следует искать возможность позитивного, а не вульгарно-отрицательного решения проблемы. Мы должны признать, что бесконечные морализа-торские сентенции и призывы давно утратили свою убедительность и влиятельность. Они не способствовали     формированию гуманного порядка и более совершенной антропологии. Итог противопоставлений логики антитезы в ставшей традицией антиправовой направлен­ности общественного сознания, в массовом закреплении дихотомии правды жизни и формального права, в укреплении правового нигилизма. За моралистической риторикой десятилетиями существовал самый аморальный порядок, где были само собой разумеющиеся жестокость, миллионы безвинных жертв, доносы и прочие "нравственные" и "моральные" достижения. Морализаторы традиционалист­ского направления, однако, как мы уже отмечали, умеют выстраивать свою аргумен­тацию, при этом с опорой на историю, имея к тому же особо развитый иммунитет против неудобных фактов.

Мифологемы, используемые при противопо­ставлении морали и права, органичного, естественного состояния и формализовано функционального порядка - есть грубая фальсификация как морали, так и права. Такие противопоставления прикрывают неспособ­ность к сочетанию моральных традиций с новыми социальными механизмами, которые призваны обеспечить эффективную регуляцию современных отношений. Только сочетание, а не противопоставление способно обеспечить адекватный ответ на усложнение и динамизм современного мира.

Конечно, нельзя просто так преодолеть вековые дихотомии. За ними стоят традиции, целые философские школы и историческая практика. Данная традиция привела к простым противопоставлениям и дихотомиям. В терминах этой традиции формальное право отождествлялось с искажениями человеческой природы, вызванными модернизацией. Искусст­венное, формальное, обезличенное право уродует человеческие отношения. При самых поверхностных подходах традиционалистского плана мы видим примитивное отрицание, совокупность простых тезисов: отвергнем право, возродим традицию и мораль, вернемся к блаженному состоянию, предшествовавшему происхождению человечества в целом.

В более сложных антиправовых концепциях и мифологиях мы видим более утонченные и глубокие формы анализа и отрицания. Они постулируют, что социальный порядок, осно­ванный на формально-рациональных критериях и регулятивах, приводит к всеобщему отчуж­дению человека, обесценивает индивидуальную неповторимость каждой личности, нивелирует самобытность культур.

Мифологичность данных утверждений можно доказать хорошо известными историче­скими фактами. Так, проблема отчуждения не является только порождением формально-рациональных институтов. После выхода человека из естественного состояния, когда он был вовлечен в закономерности развития, он в той или иной степени оказывался в состоянии отчуждения. Хронологические рамки феномена человеческого отчуждения несравненно шире, чем рамки индустриальной эпохи.

Отождествление феномена отчуждения с индустриальными отношениями есть крайний и соответственно нерефлексивный вариант редукционизма. Популярность идеи отчуждения во многом вызвана тем, что именно в индустриальную эпоху возникли теории, артикулировавшие проблему отчуждения. Массовое распространение, тиражирование этих теорий привели к формированию устойчивых представлений и некритическим отождест­влениям феномена отчуждения с индустриаль­ными институтами, в том числе, и правовыми.

Из всего этого можно сделать вывод, что в обществах, где доминирует миф о необходи­мости и возможности чисто морального порядка, отношение к праву сводится если не как к абсолютному, то, по крайней мере, как к неизбежному и относительному злу. Мы наблюдаем неспособность преодолеть узкие традиционные отождествления, трансформи­ровать доиндустриальный синкретический порядок. В этих условиях миф противопо­ставляет искомый моральный порядок юридическому, что является фактически рационализацией своего бессилия, неспособ­ности адаптироваться к требованиям совре­менности.

 

Литература

1    Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. - М.: Наука, 1991. - 431 с.

2    Парсонс Т. Система современных обществ.- М.: Аспект-пресс, 1998.-270 с.

3    Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. - 1990. - № 3. - С. 134-147.

4    Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность.- М.: Изд.центр «ACADEMIA», 1995.­244 с.

5    Токвиль А. Демократия в Америке. - М.: Прогресс-Литера, 1994. - 554 с.

6    Кистяковский Б.А. В защиту прав // Вехи. - М.: Молодая гвардия, 1991. - С. 6-120.

7    Бердяев Н.А. Смысл творчества // Философия свободы. Смысл творчества. - М.: Правда, 1989. - 607 с.

8    Солженицын А.И. Речь в Гарварде на ассамблее выпускников университета 8 июля 1978 г. // Родина. -1991. - № 9-10. - С. 101-105.

9    Распутин В. Левая, правая где сторона? // Советская культура. - 1989. - 27 мая.

10 Кун. Т. Структура научных революций. - М.: Прогресс, 1977. - 300 с.

Фамилия автора: Б. И. Карипбаев
Год: 2011
Город: Алматы
Категория: Культурология
Яндекс.Метрика