Что такое cultural studies?

Примерно в то же время, что и российская «культурология» (начало 1990-х г.г.), на Западе, в основном в англоязычных странах, сформиро­валось новое самостоятельное направление в гуманитарных науках, получившее наимено­вание culturalstudies. Это наименование трудно поддается адекватному переводу на русский язык (буквально «культурные исследования», но это не совсем точный перевод), поэтому до появления адекватного и общепринятого перевода мы оставим его в его оригинальном, английском наименовании.1 Можно было бы перевести его как «культурология», если бы не довольно существенные различия в содержании, понятийном аппарате, теоретических подходах, исходных допущениях и методах этих двух дисциплин. Говоря точнее, cultural studies возникли тремя десятилетиями раньше, но до рубежа 1980-х - 1990-х г.г. они не были ин­туционализированы в самостоятельную область гуманитарных наук.

Необходимость  и  актуальность изучения cultural studies диктуется по крайней мере двумя обстоятельствами. Первое: это «передний край» современного гуманитарного знания на Западе, его последнее слово, с которым совсем не знакомы казахстанские и плохо знакомы ученые постсоветских стран. Интеллектуальная, идей­ная, философская и мировоззренческая дистанция, отделяющая культурологию от cultural studies, настолько же велика, насколько в свое время дистанция между советской и западной философией. Не будучи знакомыми с cultural studies, с их содержанием, методологией и идеологией, мы опять обречены на отста­вание, «догоняние» и арьегардизм. Если мы хотим войти в число 50-ти развитых стран, то мы должны войти туда не только экономии-чески и политически, но и культурно, научно и образовательно развитыми.

Второе: бурно, но не без проблем, проте­кающая в Казахстане реформация образования направлена прежде всего на стандартизацию учебных планов и дисциплин отечественных и зарубежных учреждений образования (для высшего образования - университетов). «Стан­дартами» выступают европейские и североаме­риканские системы образования и их учебные планы и дисциплины. В английском и француз­ском языках вообще отсутствует слово «культу­рология», соответственно, и одноименная научно-учебная дисциплина (в немецком оно употребляется,   но   не   «дисциплинарно»). С каким, спрашивается, западным стандартом сравнивать отечественную «культурологию» и подготовку культурологов? Считается, что наиболее близкой к культурологии является англо-американская «культурная антропо­логия», признанная научная дисциплина, по которой ведется и обучение студентов. Но культурная антропология это больше приклад­ная, чем теоретическая дисциплина, близкая прикладной социологии, этнологии и этногра­фии, и занимающаяся, кроме всего прочего, вопросами медицины, питания, семейно-брач-ных отношений, беременности женщин и т.д. Ни один казахстанский культуролог не считает, что это «вопросы культурологии». Сегодня наиболее близкой к культурологии можно считать именно англо-американские cultural studies (иногда называемые также cultural theory - культурная теория), но, повторяем, это такая далекая близость...

Этот, казалось бы чисто прагматический и дидактический вопрос заставляет нас поставить вопрос о том, как, когда и где сложился стандарт «культурологии». «Где» - наиболее легкий вопрос: в России, и мы, казахстанцы, заимствовали его у российских ученых. Труднее ответить «когда», поскольку в рамках совет­ского марксизма существовала отдельная «теория культуры», относимая чаще всего к области «исторического материализма» и рассматривавшаяся как одна из его тем. Но была ли это «культурология»? Насколько она была независима от философии и идеологии марксизма? Мало кто сегодня согласится с тем, что наиболее адекватной теорией культуры является марксизм. Но труднее всего ответить на вопрос «как» (сложился стандарт культуро­логии). На первый взгляд, он синонимичен вопросу «когда возникла культурология?» На самом деле это разные вопросы: вопрос «как сложился стандарт» предполагает раскрытие ряда допущений и предпосылок, обычно остающихся без внимания во втором вопросе. Вопрос «когда возникла культурология» базируется на скрытом допущении (прини­маемом как «факт»), что слово «культура» является важнейшим термином человеческих языков, а также часто на допущении, что «неважно, когда возникло слово (культура), гораздо важнее когда возникла «она сама». С этого момента, полагается, и начинается исследование культуры. Тогда уже древнейшие мифологии это уже (неосознанные, «нерефлек­сивные») исследования культуры, не говоря о религиозных и философских текстах, так или иначе апеллировавших к культуре. Неудиви­тельно, что спектр ответов на этот вопрос в российской культурологии (по крайней мере на уровне      учебников      по культурологии) варьируется от древнейших времен до начала ХХ века.

Cultural studies вкупе с семиотикой и постмодернизмом полагают, что никакой «сущности», «реальности», «объекта» вне текста (слова, языка) нет, что «сущность», «реальность» и т.д. конструируют дискурсы, поэтому ни о какой «культуре» до возникно­вения слова «культура» (и «культурологии» до возникновения слова «культурология») не может быть и речи. Поэтому ответ на второй вопрос всегда будет идеологическим, а не «правильным». Подобно тому как «нет человека - нет проблемы», если нет слова - нет проблемы. Культурология возникает когда возникает термин «культурология», который утверждает «культуру» как важный сегмент общества и оформляет науку о ней как важную гуманитарную науку. Следует добавить, что многочисленные теории культуры ХХ века это еще не «культурологии», поскольку культура понималась ими не как самостоятельный самодостаточный институт, а ставилась в различные социальные, философские и идеоло­гические контексты. Следует принять во внимание также и то, что смысл «культуры» в них трактовался совершенно по-разному. Стан­дарт культурологии как чисто российского продукта сформировался, по нашему мнению, с одной стороны под влиянием советско-марксистского стандарта философии как истории философии, поскольку первыми «культурологами» были философы, с другой -под влиянием опять-таки советско-марксист­ского стандарта исторической науки как «закономерного процесса» с его «внутренней логикой развития», поскольку наряду с философами первыми культурологами были историки. Если бы «первыми культурологами» были филологи или искусствоведы, то стандарт культурологии был бы сегодня другой. Неслу­чайно «социология культуры», вполне институ­ционализированная дисциплина в российской науке, предлагает совершенно иной стандарт культурологии. Поэтому есть большой смысл задуматься о легитимности существующего стандарта культурологии и о необходимости хотя бы сопоставления его с более продви­нутыми западными аналогами.

Таким главным аналогом и являются cultural studies. Они именуются во множественном числе прежде всего для того, чтобы подчерк­нуть их принципиально интердисциплинарный, мультидисциплинарный (иногда говорят пост­дисциплинарный) характер, имея в виду, что они вбирают в себя методы и понятия самых разных гуманитарных наук - от философии до медиалогии, от социологии до литературной критики. Это не автономная, самодостаточная научная дисциплина с четко очерченной областью исследования и собственными мето­дами исследования (как, скажем, социология или психология), а центр пересечения, сгусток самых разных подходов, идей и методов, взаимодействующих и пересекающихся друг с другом, и лишь благодаря такому взаимо­пересечению дающих новые и необычные результаты. Например, применение методов и принципов политической экономии к области культуры представителями Франкфуртской школы позволил рассмотреть ее как область культурного производства и тем самым дать новое понимание культуры. Применение семиотических и лингвистических методов к культуре дает понимание ее сути как текста и процесса производства смысла. Применение политэкономических и семиотических методов к медиа коммуникациям позволяет раскрыть их как важнейший культурный институт, в рамках которого сегодня чеканятся основные культур­ные нормы и ценности, субъективности и идентичности.

Но как бы ни были размыты и расплывчаты междисциплинарные границы, они все же есть, т. е. cultural studies имеют свой ряд допущений, исходных принципов, методов и понятий, присущих только им. Какие же теории, идеи и методы повлияли на формирование cultural studies? Обычно первым в этом списке назы­вается марксизм, представленный как идеями самого Маркса, так и западного марксизма (Антонио Грамши, Франкфуртская школа, Луи Альтюссер и англо-американские марксисты). Кстати, основоположники cultural studies, бир­мингемская группа исследователей культуры, называют себя марксистами. Далее идут психоанализ, структурализм, русский форма­лизм, семиотика, культурализм, феминизм, постструктурализм и постмодернизм.

Принято считать, что основоположницей cultural studies является группа ученых из Бирмингемского университета (Великобри­тания), создавшая в 1964 г. Центр Современных Cultural Studies при этом университете. В группу входили Ричард Хоггарт, Стюарт Холл, Дик Хебдидж, Рэймонд Уильямс. Наиболее влиятельным из них сегодня является Стюарт Холл, предложивший (вместе с Д. Хебдиджем) наименование cultural studies. Несколько позже, в 1970-х годах, свой вариант cultural studies разработала чикагская группа исследователей культуры. Первоначально английский и американский варианты отличались достаточно существенно, как методологически, так и содержательно. К примеру, британские ученые подчеркивали большое значение марксизма для cultural studies, тогда как для американских исследователей он не имел особого значения. К концу 1980-х эти различия практически стерлись, и британская модель стала доми­нирующей, распространившись не только на Северную Америку, но и на другие регионы (Австралию и Новую Зеландию, Азию, Латинскую Америку и Европу).

Итак, что же представляют собой cultural studies содержательно, методологически и концептуально? Попытаемся ответить на этот вопрос двумя путями - путем представления основных предпосылок, допущений и идей, и путем раскрытия основных тем и проблем этой дисциплины. В отличие от российской культурологии, содержательно представляющей собой информативный курс «истории культу­ры» и существовавших в ХХ веке теорий культуры (большей частью потерявших актуальность), cultural studies исследуют феномены и институты преимущественно совре­менной культуры, т.е. культуры «постин­дустриального» или «информационного» общества. Здесь нет «истории культуры», поскольку нет «человеческой культуры», есть «человеческие культуры», но истории этих культур дело не cultural studies, а исторических наук. Нет здесь и специального «абстрактно-философского» раздела, с которого начинается любой учебник по культурологии, «что такое культура».

Одно из главных допущений, на которых базируются cultural studies, состоит в том, что общество и культура последних 40 лет, в особенности с конца 1980-х г.г., претерпевают радикальные изменения. Они настолько радикальны, что представляется практически несомненным, что это новый тип общества и новый этап его динамики (слово «развитие» здесь не поощряется, поскольку оно тема­тически связано с теориями и идеологией прогресса, сомнительного для cultural studies понятия). Осознание этого сдвига и новых форм культуры, порожденных им, составляет основную «заботу» и основное содержание cultural studies. Хорошим примером демонст­рации различия в оценке степени этих изме­нений является сравнение высказываний трех авторитетных постмодернистов, которых разделяет около 20 лет - Андреаса Хейссена и Дугласа Келлнера+Меенакши Гиги Дурхама. То, что они говорят в основном о постмо­дернизме, пусть нас пока не смущает, поскольку «постмодернизм» - это одна из важных и обязательных тем cultural studies. В 1984 году А. Хейссен писал: «То, что представляется на одном уровне как последний писк моды, рекламный трюк и бессодержательное зрелище, является частью постепенно проявляющейся культурной трансформации в Западных общест­вах, изменение в чувственности, для которого термин «пост-современный» фактически, по крайней мере на сегодняшний день, полностью соответствует. Природа и глубина этой транс­формации спорна, но это трансформация. Я не хочу быть неправильно понятым как утверж­дающий, что это глобальный парадигмальный сдвиг культурного, социального и экономи­ческого порядка; любое такое утверждение было бы преувеличением. Но в важном секторе нашей культуры происходит заметный сдвиг в чувственности, практиках и дискурсивных образованиях, который отличает пост-совре­менный набор допущений, опытов и пропозиций от допущений предшествующего периода» [1].

В 2006 году Д. Келлнер и М.Г. Дурхам во Введении к своей работе «Медиа и Cultural Studies» пишут: «Понятие постмодерна предполагает фундаментальный разрыв в культуре и истории. Оно означает, что в экономике, обществе, культуре, искусстве и нашей повседневной жизни произошли существенные изменения, которые требуют новых теорий, способов восприятия мира и форм дискурса и практики. Однако. постмодернизм крайне противоречив с его дискурсами и практиками «пост», привлекаю­щими одних и отталкивающими других. Чтобы придать смысл поразительному разнообразию использований семейства терминов внутри сферы постмодерна, мы бы предложили различие между модернити и постмодернити как эпохами или стадиями истории; модер­низмом и постмодернизмом как движениям внутри искусства; и современной и постсов­ременной теорией как противоположных способов теоретического дискурса и интел­лектуальных ориентаций в мире. В терминах нарратива нашего Введения постсовременный поворот в культуре и обществе соотносился бы с зарождающейся стадией глобального капи­тализма, характеризующегося новыми мульти­медиа, захватывающей компьютерной и инфор­мационной технологией, и пролиферацией новых форм политики, общества, культуры и повседневной жизни» [2]. Как мы видим, Хейссену в 1984 г. этот сдвиг еще не казался парадигмальным, он оценивает его достаточно осторожно. Мнение же Келлнера и Дурхама более категорично - это фундаментальный сдвиг, и сегодня оно является более распро­страненным на Западе.

Наименование этого нового типа общества остается дискуссионным вопросом, если хотите, вопросом субъективных предпочтений, веер определений очень широк - от «постинду­стриального» и «информационного» общества, постмодернизма, «высокой модернити» (Э. Гидденс)   (что  достаточно  хорошо известно постсоветскому читателю), до «сетевого», «цифрового» общества, «позднего капитализма» (Ф. Джеймисон), «дезорганизованного капи­тализма» (С. Лэш и Дж. Урри), «нового мирового беспорядка» и т.д. Но различие в наименовании эпохи это не принципиальный вопрос, гораздо важнее, как мы видим из высказывания Келлнера и Дурхама, что эти радикальные трансформации влекут за собой трансформации всех прежних культурных форм и институтов, а также порождают новые, неведомые до сих пор формы.

Одним из важнейших следствий этих изменений является изменение статуса и роли культуры в изменившемся обществе. Культура приобретает статус ведущего, определяющего социального института. Здесь следует пояснить, что в европейско-американской интеллек­туальной традиции, в отличие от российской, культура понималась не как синоним «общест­ва» (продукт человеческой деятельности), а как отдельный, достаточно узкий сегмент общества; к области культуры явно не относились экономика, политика, право, наука, большая часть социальных отношений; культура охватывала в основном сферу повседневных отношений, традиций и обычаев, отчасти пересекалась в с религией и искусством. Выдвижение на передний план современного общества культуры и культурных практик является следствием не изменения интеллек­туальной парадигмы, т.е. новых подходов, концепций и методов, а прежде всего изменения самой социальной структуры общества. В социальной структуре постиндустриального общества приоритет переходит от производства к потреблению. Важным становится не то, как продукт производится, а как он потребляется, способы потребления заслоняют собой и подчиняют себе способы производства. Воз­можно, экономический крах социализма является следствием того, что социалистическая экономика так и не сумела стать экономикой потребления, исчерпав ресурсы экономики производства. Поэтому современные западные общества называют еще «обществом потребления», и закономерности функциони­рования этого общества совсем иные, чем в «обществах производства» эпохи модернити.

Здесь опять-таки следует отметить, что в отличие от советско-марксистского понимания общества потребления как бездуховного, безнравственного и деградирующего, в cultural studies «общество потребления» рассматри­вается как идеологически нейтральный, конста-тативный термин, как обозначение нынешнего состояния западного общества, в котором акцент с производства перешел на потребление. «Потребление»   приобретает  более широкий культурный смысл, чем экономическое потреб­ление продукта: потреблением становится любая форма культурного усвоения продукта -чтение, слушание, созерцание (смотрение), использование (например, компьютера). «Консумеризм, - пишет Мика Нава, - есть нечто значительно большее, чем экономическая деятельность: он говорит также о мечте и утешении, коммуникации и конфронтации, образе и идентичности. Консумеризм это дискурс, через который осуществляется и оспаривается дисциплинарная власть» [3].

Теоретики cultural studies утверждают, что способ потребления в современном обществе становится основным способом производства, т. е. что культурная ценность (стоимость) про­дукта создается не в момент его производства, а в акте его потребления. Такой сдвиг стал возможен благодаря расширенному толкованию производства как культурного производства, как производства не столько материальных продуктов, сколько производства ценностей и норм, идей, идеалов, образов, привычек и стилей жизни. Но это опять-таки не столько «интеллектуальная», сколько «структурная» революция, изменения происходят вначале не в головах теоретиков, а в социальной структуре: культурное производство начинает поставлять на рынок такое количество продуктов, способы их потребления настолько разнообразны и настолько отличаются от способов материаль­ного потребления, что это приводит к струк­турному сдвигу в социуме. Хорошо известно, к примеру, что в современном обществе огромную роль играют медиакоммуникации. Рассмотренные с точки зрения культурного производства медиакоммуникации и технологии поставляют на культурный рынок огромную массу новой продукции - от кино-, видео­фильмов и телепрограмм до CD, MP плееров, компьютеров, мобильных телефонов, сущест­венно изменяющих и расширяющих способы культурного потребления. Человек оказывается в совершенно ином культурном окружении, ином  мире,  чем  мир  XIX-го   или первой половины XX-го веков. В этом смысле культура из партикулярного сегмента общества превращается сегодня в сферу, охватывающую собой все общество, включая экономику, политику, социальные отношения.

Другим важным допущением (или результа­том трансформации культуры) cultural studies является критика теорий массовой культуры и массового общества. Эта критика ведется с двух несколько разнящихся позиций. Представители первой считают, что теории массовой культуры, возможно, имели свой raison d'etre в предшест­вующем типе общества эпохи индустриализма, массового производства и доминирования экономических форм жизни. Но к сегодняш­нему дню общество радикально трансформи­ровалось, общество перестало быть «массо­вым», различие между массовой и элитарной культурой (и искусством) стерлось, самые элитарные продукты культурного производства и произведения искусства стали самыми массово потребляемыми продуктами, поэтому эти теории явно устарели и требуют ради­кального пересмотра. Представители второй позиции считают, что теории массовой культуры с самого начала и в принципе были «дефективны», даже как отражение общества эпохи индустриализма; что они представляют крайне однобокую и искаженную картину этого общества, основанную на ценностях и идеологии модернизма - противоречивого и путаного феномена. Так или иначе, концеп­туальный, аксиологический и идеологический аппарат теорий массовой культуры совершенно не подходит для исследования современного «постсовременного» общества.

 

Литература

  1. Huyssen, A. Mapping the Post-modern. // New German Critique, № 33, 1984. Р. 6.
  2. Durham, M.G., Kellner, D., eds. Media and Cultural Studies. Key Works. -Oxford, Blackwell Publishing, 2006. Р. XXXIV.
  3. Nava, M. Consumerism and its Contradictions. Cultural Studies, 1:2. P. 209-210.
Фамилия автора: Б.Г. Нуржанов, А.М. Ержанова
Год: 2010
Город: Алматы
Категория: Философия
Яндекс.Метрика