Политическая власть кочевников: сущность и проблемы исследования

В статье автором проведен анализ эволюционного процесса развития политической власти кочевников.

История и в ее контексте дипломатия локального общества, по сути, является открытой проблемой, требующей неоднократного возврата к себе. Это относится и к политической власти и истории дипломатии древних и средневековых кочевников. Политическая власть у кочевников появилась во втором веке до нашей эры в качестве консолидирующего дисперсных макросоциальных организмов в единую социально-политическую общность, управляя иерархически структурированной военно-племенной аристократией. Политическая власть кочевников формировалась и развивалась эволюционно двумя путями: 1) на основе самостоятельного развития кочевого общества; 2)на основе взаимодействия кочевого и земледельческого обществ, принадлежавшего к иному культурно-хозяйственному типу. Одной из важнейших задач политической власти было уничтожение племенной раздробленности и создание структуры общества, наиболее отвечающей потребностям мобилизации и организации военных сил.

В эволюционном процессе политическая власть кочевников прошла три основных этапа: на первом, собственно номадический путь политической власти от неинституциализации к институциализации власти. Война и военно- организационные функции выступали важнейшими факторами в политогенезе кочевников, сочетание племенной структуры с военной и подчинение первой последней; на втором этапе, в процессе завоевания в условиях постоянно расширяющегося экстенсивного хозяйства, укрепление власти сопровождавшейся борьбой с центробежными силами обуславливала политический кризис, а также в результате несбалансированности в отношении господства и подчинения, что свидетельствует о том, что положение властвующих постоянно подрывались активностью подвластных и в конечном итоге, их статусы динамично менялись, так, триальная система заменялась дуальной, вместо централизованной власти конфедеративный принцип управления, трансформация внутренней политической ориентации во внешнюю и т.д.; на третьем этапе, караханиды в результате завоевания оказавшиеся в зоне мощного воздействия земледельческой культуры, где политическая власть подверглась трансформации в сторону еѐ бюрократизации, создание административно-территориальной системы по вертикали, замена дани на регулярную налоговую систему, ослабление функции военных и усиление исполнительного органа обуславливавшие более или менее стабильную систему политической власти у кочевников.

Политическая власть функционирует при наличии обитания человеческого социума на определенной территории независимо от форм хозяйства и организации. Сущность политической власти заключается в том, что она всегда стремится к подчинению и господству над определенной частью населения в целях использования в своих интересах, но это возможно в процессе внутренних и внешних факторов и проявления дипломатических взаимоотношений. Политическая власть и международные связи обуславливают и призывают к иерархизации общества, к упорядочению отношений между группами людей, к самоорганизации и структуризации общества, через которых политическая власть может реализовать себя в рамках человеческого социума.

Применение с середины XIX в. методологии как формационного так и цивилизационного подходов при изучении истории кочевых народов не дало доказательных ответов на отмеченные выше ключевые вопросы номадизма. Более того, традиционное противопоставление этих направлений в историографии на практике обернулось идентичной эволюцией взглядов у сторонников теории формаций и последователей концепции цивилизации, и привело, в конечном итоге, к схожим выводам. Объясняется это очень просто. Несмотря на внимание к различным сферам жизни общества (социально- политическим отношениям или социокультурным особенностям), оба подхода в основу модели его развития положили особенности эволюции земледельческих народов. Понятия «формация» и «цивилизация» были даны с позиции представлений западноевропейского человека. И не случайно, ключевым для них стал термин «государство» как один из признаков уровня развития общества. Но, как оказалось, особенности, характерные для определенных стадий развития эволюции оседлых народов, совсем не обязательно присутствует в кочевых обществах, а признаки различных этапов могут существовать у кочевников единовременно.

Открытым остался вопрос о причинах возникновения кочевничества. Предложенный сторонниками как формационного, так и цивилизационного подходов в качестве основного фактора – изменение климата – «усыхание степей», не объясняет практически одновременного и массового отказа населения степей от привычного уклада жизни и перехода к кочеванию.

Почему эти племена не предпочли вместо этого освоить поймы рек остается непонятным. Предложенное суждение о комплексном влиянии различных условий (причем, многие из них сформировались в период энеолита), также выглядит неубедительно, а если учесть мнение о высоком уровне развития ремесла и орошаемого земледелия, то совсем абсурдным.

Определенная динамика была при рассмотрении вопроса о месте кочевания среди других видов деятельности и последовательности их появления. Так Дж. Тойнби, разработавший свой вариант концепции цивилизации в начале XIX в, предложил следующую очередность возникновения видов деятельности: охота – земледелие – пастушество – кочевничество. Причем, в качестве доказательства более раннего появления земледелия, чем кочевничества, он приводил библейский сюжет о Каине и Авеле. Примерно в это же время бытовала «трехступенчатая концепция», по которой сначала появилась как вид деятельности охота, потом из нее выделилось скотоводство (кочевое и пастушеское), а уже после него возникло земледелие [1].

Лишь в 1940 – 1950 гг. появилось мнение о возникновении кочевания только из пастушества, что было признано сторонниками обоих направлений с некоторыми частными уточнениями. Особое внимание исследователей отмечается в вопросе развития кочевых обществ. Эволюция взглядов в рамках формационного и цивилизационного подходов очень схожа и прошла путь от мнения о статичном характере общества кочевников до создания теорий об особом его развитии и исключительном влиянии соседних оседлых народов на появление государства у кочевников. Так С.А. Плетнева считает, что условия для появления государства в кочевом обществе складываются только при оседании кочевников на землю. Но при этом забывается, что процесс возникновения государства обусловлен внутренними причинами развития общества, а насаждение этого института извне возможно при полной ассимиляции коренного населения и «уничтожения» его культуры. Стоит обратить внимание, что если пользоваться критериями государства, выделенными для оседлых народов, то сразу можно сказать – уровня государства номады не достигают.

Появление в отечественной историографии в конце XX – начале XXI вв. вопроса о «степной культуре» как альтернативе развития цивилизации, относится исследователями как обращение к цивилизационному подходу, но обусловлено и эволюцией формационной концепции, в рамках которой в 80-е гг. начинают подниматься вопросы религии и материальной культуры у номадов. К тому же, такие яркие представители как Дж. Тойнби и Н.Данилевский считали, что кочевники не достигают уровня цивилизации.

Современный этап в изучении номадов связан со становлением современной науки. В Западной Европе, по мере того, как ужасы кочевых вторжений становились для нее историческим прошлым, исследование номадизма совершалось не столь эмпирическими путями, как на Востоке. Возобновились или, точнее сказать, начались попытки заново определить место номадов и скотоводов в историческом процессе. В целом, в это же время выходит и первое специальное сочинение по истории кочевников - книга профессора Сарбоны и хранителя древностей в Лувре Ж. Дегюня. Спустя столетия эта книга вызовет резкую критику со стороны выдающегося русского ориенталиста Н.Я. Бичурина. Но, тем не менее, для нас Дегюнь был первым, с которого кочевниковедение начинается как наука [2].

В последующие ХVIII-ХIХ вв. в европейской науке сложилось несколько научных школ, занимающихся изучением степных народов. Но практически для всех из них характерно отрицание классового общества у кочевников, подчеркивалась дикая и, неизменно, варварская природа их образа жизни. Вместе с тем проблемы общественного строя кочевников рассматривались в сочинениях многих философов ХVIII-ХIХ вв., пытавшихся создать всеобщую концепцию развития человечества. Ж. Боден писал, что природа наградила кочевников храбростью, но не дала им мудрости, и это не позволило им удержать завоеванные земли и создать великие империи.

Просветители ХVIII в. были склоны идеализировать прошлое, они рисовали первобытность как золотой век, создавали образ «благородного дикаря», т.е. человека, не подверженного порокам цивилизованного мира. «Их гораздо труднее убедить обрабатывать землю и ждать жатвы, чем бросать вызов и получать раны в бою», - писал Монтескье [3]. Он относил кочевников к «варварам». Главное отличие варваров от дикарей виделось ему в том, что последние не смогли объединяться в большие народы. По мнению Вольтера, и их постоянные передвижения, их вынужденно скудная жизнь, с коротким отдыхом в шатре или на повозке, или даже на земле превратили их в поколения людей могучих, закаленных против усталости, которые, «подобно слишком размножившимся диким зверям, бросаются вдаль от своих логовищ».

Несколько особенно выглядели взгляды Г. Гегеля. В своей «философии истории» он отнес кочевников, ко второй доисторической ступени развития. У этих обитателей плоскогорий не существует правовых отношений, а поэтому у них можно найти такие крайности, как гостеприимство и разбой, последний особенно тогда, когда они окружены культурными странами. Часто они собираются большими массами и, благодаря какому-нибудь импульсу, приходят в движение. Прежде мирно настроенные, они внезапно, как опустошительный поток, нападают, на культурные страны и вызываемый ими переворот не приводит к каким-либо результатам, кроме разорений и опустошений. Такие передвижения народов проходили под предводительством Чингизхана и Тамерлана: они все растаптывали, а затем опять исчезали, как опустошительный речной поток, так как нет в нем подлинного жизненного начала [4]. 

Взгляды русских ученых о кочевниках резко отличаются от остальных исследований. Ближе к решению кочевниковедческой проблематики, по мнению Л.Н. Гумилева, подошла русская школа номадологии. Ученые русской школы настолько сроднились с центральноазиатской, что научились смотреть на ее историю "раскосыми и жадными" глазами степняков. Благодаря этому русские ученые уловили много нюансов, ускользавших до этого от западных европейцев, и создали своеобразную методику изучения кочевого мира.

По мнению В.В. Радлова: «Все кочевые государства по своему устройству очень похожи между собой. Их возникновение связано с усилением ханского рода. Но такие государства исчезают бесследно. Потому, что ханская власть держится до тех пор, пока различные группы общества видят в ней для себя выгоду» [5]. В работе «Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии» В.В. Бартольд очень похвально отозвался об изложении В.В. Радловым образа политической жизни номадов. Он отметил, что у кочевников юридической определенности нет, и всякая власть в действительности является узурпацией. По мнению В.В.Радлова, все изменения в степи объясняются усилением и ослаблением отдельных родов. Крадин Н. считает, что гибель степных государств происходила по причине усобиц в царствующем роде, причем сепаратистские тенденции всегда усиливали стремлением родов и племен к самостоятельности.

Таким образом, попытки современных отечественных исследователей найти «выход из тупика неразрешимых вопросов», в который завел формационный подход, с помощью применения концепции цивилизации, чреваты попаданием в тот же замкнутый круг проблем. Неверен не выбранный угол зрения на проблему кочевых обществ, а заимствование заведомо отсутствующих критериев основных понятий: государства, цивилизации и т.п. Поэтому хорошо опробованная на европейских государствах теория формаций дала сбои и оказалась непригодной для развития кочевых обществ. Это наглядно показывают споры об отнесении кочевников к определенной формации и попытки предложить средний вариант. Есть проблемы и при применении критериев цивилизации к номадам. Следующими шагами после признания специфики кочевых обществ должны стать, во-первых, разработка критериев основных понятий, основанных на особенностях кочевых обществ, а во-вторых – теории развития кочевников.

Конкретно-историческое исследование кочевой истории народов вместо истинного изучения их как локальных цивилизаций, стало перед необходимостью подтвердить истинность формационной методологии, что надо признать на долгие десятилетия задержало развитие номадологии. Становилось все более очевидной европоцентричность формационной модели исторического процесса, ее эвристическая ограниченность применительно к кочевых обществам. Цивилизационная методология исторически восходит к Новому времени. Главная особенность формирующегося метода заключался в том, что он исходил из европоцентристского мировоззрения, из единой аксиологической парадигмы – достижения европейских народов есть следствие их культурного превосходства над прочими неевропейскими народами. В культурно-историческом сознании утверждается установка, что европейский путь является единственно оправданным путем социального и культурного развития человечества. К тому же, западная методология применительно к исследованию Востока никаких особых специфических (если образно выразиться «восточных») методов не имела.

По оценке противников применения цивилизационного подхода, он носит скорее декларативный, чем научно-практический характер. Если признать, что это не просто научное словотворчество, а попытка выработать новую исследовательскую парадигму, то необходимо аналитическое описание критериев этих обществ, соответствующих феномену цивилизации. А на деле явно ощущается стремление расширить понятие «цивилизация» до предела, чтобы «уложить» в него древние скотоводческие племена.

Сегодня, мы понимаем, что оба эти подхода в основу модели оценки номадизма положили особенности культуры земледельческих народов. Ключевые понятия «формация», «цивилизация» применялись по отношению к кочевникам с позиции представлений западноевропейского человека и европоцентристского мировоззрения. Но, как показали позднейшие исследования, особенности и признаки, характерные для развития оседлых цивилизаций, совсем не обязательно присутствуют в кочевых обществах, а специфические признаки номадизма, присущие этим обществам и сформировавшиеся на самых ранних их этапах, сохраняются до их гибели. Следует и сегодня признать, что в исследовании культуры номадизма, все еще сохраняются методологические проблемы. О сложности и специфике методологии анализа номадизма отмечал Радлов, который писал, что «понимать историю кочевого народа вообще трудная задача для всякого, кто знаком с воззрениями оседлых народов». В другом месте Радлов уточняет: «мы имеем здесь дело со ступенью цивилизации, противоположной культуре оседлых народов и нужно смотреть на их поступки и поведение с другой стороны» [5].

Таким образом, в науке долгое время доминировала методологическая традиция – противопоставлять развитие номадных обществ как носителей разрушения и дикости по отношению к цивилизованным оседло- земледельческим культурам. «Поймем ли мы, что номад есть враг и природы и цивилизации, что он разрушитель богатств, созидаемых только трудами оседлости и земледелия?» [4].

Указанная методологическая традиция проявилась в необъективном использовании и применении одних и тех же критериев при оценке двух различных культур. Вторая особенность методологии анализа дипломатии степняков состоит в особо обостренном, эмоционально повышенном тоне

 

 

повествований и заключений у отечественных исследователей. Оно и объяснимо, многовековая традиция объяснения культуры и истории кочевых племен как варварской и сателлитной, побуждала нас к психологическому отрешению от раздражающего клейма «варвара». «Великая кочевая степь стонала», «многотысячелетняя кочевая цивилизация была сознательно разрушена, а великие творцы ее культуры истреблены» - так звучат лейтмотивы многих публикаций. В частности, о том же писал еще русский историк Ключевский, выясняя причины отсталости русской исторической науки, которая состоит, по его мнению, в недостатке контроля, объективности проверки, иначе говоря, в ее невостребованности.

Но в основании всех отмеченных недостатков лежит то, что на самом деле должно было бы двигать отечественную историю: «мы потому плохо ее знаем, что очень ее любим». Отмеченная особенность преодолима, безусловно, не в смысле антитезе любви, а в росте исторического самосознания, в глубине и обширности исследований, что и приведет к востребованности того самого «контроля» изнутри и извне. Ясно, что не позиция культурно-исторической «реабилитации» номадизма должна быть решающим в исследовательской инициативе, не реванш «исторической справедливости», а актуализация мысли о номадизме как типе культуры. Пока же мы не можем с уверенностью говорить, что сказанное Ключевским в Х1Х веке по отношению к русской исторической методологии, не актуально для казахстанской историографии.

Современный интерес к номадизму - это результат, с одной стороны, преодоления закрытости и элитарности комплекса знания об отечественной истории и культуре, с другой стороны, стремление быстрее освободиться от штампов и стереотипов советской исторической науки. Плодотворным является, с нашей точки зрения, исследование номадной политической культуры народов в сложный транзитный период с аксиологических позиций. Однако, огромная трудность в извлечении истинной аксиологической информации из документальных и нарративных источников по номадизму, заключается, прежде всего, в том, что установка о кочевых племенах, как варварских разрушителей цивилизации, не позволяла авторам представить объективную информацию, проникнуть в дух народа. Их непохожесть во всем, что было естественно европейцам, трудности в осмыслении и принятии «варварских» ценностей кочевников - одна из существенных проблем, наложившихся на источники.

Трудностью для воссоздания аксиологической картины дипломатической жизни кочевых цивилизаций является также фрагментарность освещения источниками различных периодов истории дипломатии кочевого региона. Аксиологический подход, в котором содержание, функция ценности признается как универсальное в анализе любых проявлений антропологического порядка в кочевом обществе, сегодня известен во многих гуманитарных областях. Значимость аксиологического подхода определяется той ролью, какую играют политические ценности в жизни человека, социума и культуры. Риккерт определяет методологическую роль «ценности» в качестве системообразующего понятия, ибо ценностное учение о человеке, обществе и политической культуре позволяет взглянуть на них изнутри и целостно, непредвзято и независимо. Все лучшее и непреходящее в политической жизни исходит из этого источника. Такой поход позволяет по новому взглянуть на политическую власть кочевого общества.

 

Список литературы 

  1. Тойнби А.Дж. Постижение истории. - М. 2000. - С.136.
  2. Бичурин (Иакинф) Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.1. − М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1950. –384 с.
  3. Монтескье Ш.Л. О духе законов. Избранные сочинения. - М., 1955.- С.106.
  4. Гегель Г.В.Ф. Философская пропедевтика. Отд.1. Работы разных лет. Т.2.- М.: 1991. – С.271.
  5. Радлова В.В. Из Сибири. - М., 1989. – С.248-249.
Год: 2014
Город: Алматы
loading...