Особенности работы А.П. Чехова над языком художественного произведения

Творчеству А.П. Чехова посвящено немало работ, посвящен­ ных изучению творчества писателя в направлении макроструктуры его поэтики. Недостаточно освещены вопросы изучения культуры и техники литературной работы А.П. Чехова. В статье представлен эпистолярий писателя, в котором даются советы по построению фра­ зы, являющейся ключом к пониманию мира – текста А.П. Чехова, представлена точка зрения автора «не соблазняться дешевой краси­ востью». Работа посвящена вопросам рассмотрения индивидуально­ авторских приемов работы А.П. Чехова над художественным произ­ ведением, анализируются рассказы «Надлежащие меры», «Папаша». В статье акцент сделан на портретных и бытовых деталях, мастерстве психологического подтекста, принципе лаконизма и внутреннем сю­ жете рассказов.

Художественный текст, чтобы не быть скучным, должен иметь островки особой притягательности, полагал Чехов. Каждая фраза писателя оригинальна, неповторима. Однако правильно построить ее не так-то просто. В письмах А.П. Чехова довольно часто встречаются замечания по построению фразы. Так в письме к Н.А. Хлопову он, разбирая его произведения, констатирует: «То и дело попадаются фразы, тяжелые, как булыжник», или «Он заходил ко мне два раза в продолжение получаса» Или: «на губах Ионы появилась долгая, несколько смущенная улыбка». Нельзя сказать «брызнул продолжительный дождь», так, согласитесь, не годится фраза «появилась долгая улыбка» [1, 41].

А в письме к А.С. Лазареву-Грузинскому А. Чехов советовал: «…стройте фразу, делайте ее сочней, жирней, а то она у вас похожа на палку, которая просунута сквозь закопченного сига. Надо рассказ писать 5-6 дней и думать о нем все время, пока пишешь, иначе фразы никогда себе не выработаете. Надо, чтобы каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу два дня и обмаслилась» [1, 33]. В другом письме Чехов укорял Л.А. Авилову: «вы не работаете над фразой; ее надо делать – в этом искусство. Надо выбрасывать лишнее, очищать фразу от «по мере того», «при помощи», надо заботиться о ее музыкальности и не допускать в одной фразе почти рядом «стала» и «перестала» [1, 168].

Советы А.П. Чехова направлены на поиск лаконичных языковых форм, на очищение фразы от всего лишнего, что особенно важно в коротком рассказе, часто напоминал своему брату Александру: «Сократи, брате, сократи! Начни прямо со второй страницы. Ведь посетитель магазина в рассказе не участвует, зачем же ему отдавать всю страницу? Сократи больше чем наполовину» [1, 62]. Он считал за порок отсутствие краткости и о недопустимости излишеств в рассказе говорил с откровенной резкостью. По мнению писателя, это показывает не только неумелость автора, но и незнание читателя, которого утомляют излишние подробности и пояснения. В 1886 году в письме к брату он говорит: «По моему мнению, описания природы должны быть весьма кратки и иметь характер а propos. Общие мес-

Художественный текст, чтобы не быть скучным, должен иметь островки особой притягательности, полагал Чехов. Каждая фраза писателя оригинальна, неповторима. Однако правильно построить ее не так-то просто. В письмах А.П. Чехова довольно часто встречаются замечания по построению фразы. Так в письме к Н.А. Хлопову он, разбирая его произведения, констатирует: «То и дело попадаются фразы, тяжелые, как булыжник», или «Он заходил ко мне два раза в продолжение получаса» Или: «на губах Ионы появилась долгая, несколько смущенная улыбка». Нельзя сказать «брызнул продолжительный дождь», так, согласитесь, не годится фраза «появилась долгая улыбка» [1, 41].

А в письме к А.С. Лазареву-Грузинскому А. Чехов советовал: «…стройте фразу, делайте ее сочней, жирней, а то она у вас похожа на палку, которая просунута сквозь закопченного сига. Надо рассказ писать 5-6 дней и думать о нем все время, пока пишешь, иначе фразы никогда себе не выработаете. Надо, чтобы каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу два дня и обмаслилась» [1, 33]. В другом письме Чехов укорял Л.А. Авилову: «вы не работаете над фразой; ее надо делать – в этом искусство. Надо выбрасывать лишнее, очищать фразу от «по мере того», «при помощи», надо заботиться о ее музыкальности и не допускать в одной фразе почти рядом «стала» и «перестала» [1, 168].

Советы А.П. Чехова направлены на поиск лаконичных языковых форм, на очищение фразы от всего лишнего, что особенно важно в коротком рассказе, часто напоминал своему брату Александру: «Сократи, брате, сократи! Начни прямо со второй страницы. Ведь посетитель магазина в рассказе не участвует, зачем же ему отдавать всю страницу? Сократи больше чем наполовину» [1, 62]. Он считал за порок отсутствие краткости и о недопустимости излишеств в рассказе говорил с откровенной резкостью. По мнению писателя, это показывает не только неумелость автора, но и незнание читателя, которого утомляют излишние подробности и пояснения. В 1886 году в письме к брату он говорит: «По моему мнению, описания природы должны быть весьма кратки и иметь характер а propos. Общие места вроде: «заходящее солнце, купаясь в волнах темневшего моря, заливало багровым золотом» и проч. «Ласточки, летая над поверхностью воды, весело чирикали», – такие общие места надо бросить. В описаниях природы надо хвататься за мелкие частности, группируя их таким образом, чтобы по прочтении, когда закроешь глаза, давалась картина. Например, у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки или волка и т.д. Природа является одушевленной, если ты не брезгуешь употреблять сравнения явлений ее с человеческими действиями и т.д.» [2, 215].

В другом письме 1897 года к П.А. Авиловой Чехов укоряет ее за то, что она «не умеет экономить» и пейзаж то и дело « попадается на глаза, когда не нужно, и даже один рассказ совсем исчезает под массой пейзажных обломков, которые грудой навалены на всем протяжении от начала рассказа до [почти] его середины» [2, 68]. Очень интересные замечания о характере пейзажных описаний содержит письмо 1898 года к А.М. Пешкову. Чехов указывает писателю на его несдержанность. «Особенно эта несдержанность, – пишет он, – чувствуется в описаниях природы, которыми вы прерываете диалоги; когда читаешь их, эти описания, то хочется, чтобы они были компактнее, короче, этак в 2-3 строки. Частные упоминания о неге, шепоте, бархатности и проч. Придают этим описаниям некоторую риторичность, однообразие – и расхолаживают, почти утомляют» [2, 375-376].В следующем письме к А.М. Пешкову Чехов делится своим опытом, говоря, что «красочность и выразительность в описаниях природы достигаются только простатой, такими простыми фразами, как «зашло солнце», «стало темно», «пошел дождь» и т.д.[3, 11-12].

А. Чехов раскрывает еще один секрет в письме 1895 года к А.В. Жирковичу: «Описание природы должно быть прежде всего картинно, чтобы читатель, прочитав и закрыв глаза, сразу мог вообразить себе изображаемый пейзаж, набор таких же моментов, как сумерки, цвет свинца, сырость, серебристость тополей, горизонт с тучей, далекие луга, – это не картина, ибо при всем своем желании я никак не могу вообразить в стройном целом всего этого. В таких рассказах, как Ваш, описания природы тогда лишь уместны и не портят дела, когда они кстати, когда помогают Вам сообщить читателю то или другое

настроение, как музыка в мелодекломации» [3, 235].

Из вышеизложенного видно, писатели не отрицали необходимости пейзажных зарисовок в маленьком рассказе, но, как правило, отводили ему совсем немного места [в идеале 2-3 строки]. А это требует огромного мастерства, многие писатели владеют даром в описании пейзажа, но порой даже в этом таится опасность.

Другой пример: Чехов говорит Т. Щепкиной-Куперник: «… у вас сказано: «…. И она готова была благодарить судьбу, бедная девочка, за испытание, посланное ей». А надо, чтобы читатель, прочитав, что за испытание благодарит судьбу, сам сказал бы: «бедная девочка»….или у вас: «трогательно было видеть эту картину (как швея ухаживает за больной девушкой). А надо, чтобы читатель сам сказал бы: «какая трогательная картина… [1, 32]. Продолжая эту мысль в следующем письме, Чехов советует: «…когда изображаете горемык и бесталанных и хотите разжалобить читателя, то старайтесь быть холоднее – это дает чужому горю как бы тон, на котором оно вырисуется рельефнее. А то у Вас и герои плачут, и вы вздыхаете. Да, будьте холодны [1, 345]. Далее писатель разъяснил свою мысль: «…Над рассказами можно и плакать, и стенать, можно страдать заодно со своими героями, но, полагаю, нужно это делать так, чтобы читатель не заметил. Чем объективнее, тем сильнее выходит впечатление» [1, 375].

Эти замечания писателя показывают от чего нужно в первую очередь избавиться в маленьком рассказе, чтобы достигнуть желаемого лаконизма. Мастер зорким взглядом указывает на куски, рыхлящие текст, в письме к А.В. Жирковичу подчеркивает рутинность приемов в описаниях: «этажерка у стены пестрела книгами». Почему не сказать просто: «Этажерка с книгами». Томы Пушкина у Вас «разъединяются», издание

«Дешевой библиотеки» «прижато». И чего ради все это? Вы задерживаете внимание читателя и утомляете его, так как заставляете его остановиться, чтобы вообразить пеструю этажерку или прижатого «Гамлета»,это раз; во-вторых, все это не просто, манерно и, как прием, старовато. Теперь уж только одни дамы пишут «афиша гласила», «лицо, обрамленное волосами»»…. [1, 234-235]. В воспоминаниях Г.Л. Щепкина-Куперник отмечала, что Чехов советовал ей отделываться от «готовых слов» и штампов, вроде:

« ночь тихо спускалась на землю», «причудливые очертания гор», «ледяные объятия тоски» и

та вроде: «заходящее солнце, купаясь в волнах темневшего моря, заливало багровым золотом» и проч. «Ласточки, летая над поверхностью воды, весело чирикали», – такие общие места надо бросить. В описаниях природы надо хвататься за мелкие частности, группируя их таким образом, чтобы по прочтении, когда закроешь глаза, давалась картина. Например, у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки или волка и т.д. Природа является одушевленной, если ты не брезгуешь употреблять сравнения явлений ее с человеческими действиями и т.д.» [2, 215].

В другом письме 1897 года к П.А. Авиловой Чехов укоряет ее за то, что она «не умеет экономить» и пейзаж то и дело « попадается на глаза, когда не нужно, и даже один рассказ совсем исчезает под массой пейзажных обломков, которые грудой навалены на всем протяжении от начала рассказа до [почти] его середины» [2, 68]. Очень интересные замечания о характере пейзажных описаний содержит письмо 1898 года к А.М. Пешкову. Чехов указывает писателю на его несдержанность. «Особенно эта несдержанность, – пишет он, – чувствуется в описаниях природы, которыми вы прерываете диалоги; когда читаешь их, эти описания, то хочется, чтобы они были компактнее, короче, этак в 2-3 строки. Частные упоминания о неге, шепоте, бархатности и проч. Придают этим описаниям некоторую риторичность, однообразие – и расхолаживают, почти утомляют» [2, 375-376].В следующем письме к А.М. Пешкову Чехов делится своим опытом, говоря, что «красочность и выразительность в описаниях природы достигаются только простатой, такими простыми фразами, как «зашло солнце», «стало темно», «пошел дождь» и т.д.

[3, 11-12].

настроение, как музыка в мелодекломации» [3, 235].

Из вышеизложенного видно, писатели не отрицали необходимости пейзажных зарисовок в маленьком рассказе, но, как правило, отводили ему совсем немного места [в идеале 2-3 строки]. А это требует огромного мастерства, многие писатели владеют даром в описании пейзажа, но порой даже в этом таится опасность.

Другой пример: Чехов говорит Т. Щепкиной-Куперник: «… у вас сказано: «…. И она готова была благодарить судьбу, бедная девочка, за испытание, посланное ей». А надо, чтобы читатель, прочитав, что за испытание благодарит судьбу, сам сказал бы: «бедная девочка»….или у вас: «трогательно было видеть эту картину (как швея ухаживает за больной девушкой). А надо, чтобы читатель сам сказал бы: «какая трогательная картина… [1, 32]. Продолжая эту мысль в следующем письме, Чехов советует: «…когда изображаете горемык и бесталанных и хотите разжалобить читателя, то старайтесь быть холоднее – это дает чужому горю как бы тон, на котором оно вырисуется рельефнее. А то у Вас и герои плачут, и вы вздыхаете. Да, будьте холодны [1, 345]. Далее писатель разъяснил свою мысль: «…Над рассказами можно и плакать, и стенать, можно страдать заодно со своими героями, но, полагаю, нужно это делать так, чтобы читатель не заметил. Чем объективнее, тем сильнее выходит впечатление» [1, 375].

Эти замечания писателя показывают от чего нужно в первую очередь избавиться в маленьком рассказе, чтобы достигнуть желаемого лаконизма. Мастер зорким взглядом указывает на куски, рыхлящие текст, в письме к А.В. Жирковичу подчеркивает рутинность приемов в описаниях: «этажерка у стены пестрела книгами». Почему не сказать просто: «Этажерка с книгами». Томы Пушкина у Вас «разъединяются», издание

пр. [2, 321-322]. Чехов довольно резко указывает И.Л. Леонтьеву: «….На кой черт в этом теплом, ласковом рассказе сдались вам такие ….пер лы, как «облыжный», «бутербродный» и т.п.?.. Бросьте вы их к анафеме, будь они трижды прокляты» [2, 418]. Не только шаблонные слова, провинциализмы и прочие «изыска» вызывали отторжение у А.П. Чехова, особенно, это касалось канцеляризмов: «Но какая гадость чиновничий язык!.... «тем не менее» и «по мере того» чиновники сочинили. Я читаю и отплевываюсь. Особенно паршиво пишет молодежь. Неясно, холодно, неизящно: «..пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит» [2, 85]. Во всех этих строках ощущается горечь писателя за тех, кто не имеет вкуса и любви к языку. Времена изменились, но и сейчас небрежности в отношении языка не стало меньше. Одну из причин использования стереотипных слов и фраз современный писатель С. Антонов видит в желании некоторых литераторов угодить читателю, другую – в боязни, что среднестатистический читатель не поймет своеобразия языка и чувств писателя.

Классики всегда относились к сравнениям, метафорам, эпитетам с крайней строгостью и без сожаления вычеркивали все надуманное, не вызванное душевным движением. Придуманные

«ради красоты» сравнения, кокетливость письма вызывали бурю насмешек и эпиграмм.

Чеховский текст настолько плотный, выверенный на всех уровнях, что в каких-то специальных украшениях может и не нуждаться.

Рассказ «Надлежащие меры» (1884) держится на цепочке смешных несообразностей, повторов, создающих забавную игру смыслов, тем более забавную, что она недоступна сознанию героев. Приведем только один пример: торговый депутат возмущен работой лавочника Ошейникова: «Намедни приносят мне от него гречневую крупу, а в ней, извините, крысиный помет….Жена так и не ела!» [2, 62]. «Сам, выходит, ел»,усмехнется читатель, угадав в этом «приносят» привычную мзду, а чуть позже увидит того же героя за работой. По вполне понятным уже причинам «торговый депутат запускает руку в бочонок с гречневой крупой и ощущает там что-то мягкое, бархатистое….». Здесь по замыслу автора, читатель должен вспомнить о крысах. Но торговый депутат « глядит туда, и по лицу его разливается нежность.

«Кисаньки…кисаньки! Манюнечки мои! – лепечет он. – Лежат в крупе и мордочки подняли…

забывает о причине своего интереса к бочонку с крупой, о долге члена санитарной комиссии. Крысиный помет оказывается кошачьим. Однако герою уже не до того.

Таких тонких, психологически достоверных микросюжетов множество в коротеньком рассказе, они удивительно тонко пригнаны друг к другу и обеспечивают не только естественный, не натужный комизм, но и глубину текста, в котором слова начинают говорить больше, чем способен вместить их буквальный смысл, лежащий на поверхности. Для этого им необязательно быть частью какого-либо оборота. В подчеркнуто ироническом ключе подается у Чехова литота, соединенная с гиперболой: «Маленький заштатный городок, которого, по выражению местного тюремного смотрителя, на географической карте даже под телескопом не увидишь…» [2, 62]. Столь же иронично введение традиционного сравнения и метафоры: «Путь комиссии, как путь а ад, усыпан благими намерениями» [2, 62].

«Энергия чеховской речи нагляднее всего проявилась в метких, как выстрел, сравнениях, которые до сих пор поражают читателя неожиданной и свежей своей новизной», – писал К.И. Чуковский в книге «О Чехове». В этом отношении особенно интересен юмористический рассказ «Папаша»(1880). Рассказ неоднократно привлекал внимание исследователей, однако, механизм работы сравнительных оборотов не рассмотрен в полной мере. Произведение начинается сразу двумя выразительными сравнениями, включенными в одну фразу: « Тонкая, как голландская сельдь, мамаша вошла в кабинет к толстому и круглому, как жук, папаше и кашлянула» [2, 27]. Поскольку при появлении супруги «с колен папаши спорхнула горничная и шмыгнула за портьеру» [2, 27], то чуть позже, утомленный разговором с женой, нетерпеливый папаша «искоса, как собака на тарелку, посмотрел на портьеру» [2, 28].Роль портьеры, однако, не была исчерпана. Эта пикантная деталь всплывает вновь, когда спор достигает апогея и супруга решает прибегнуть к шантажу. «Мамаша взвизгнула и жестом взбешенного трагика указала на портьеру…. Папаша сконфузился, растерялся, ни к селу, ни к городу запел какую-то песню и сбросил с себя сюртук… Он всегда терялся и становился совершенным идиотом, когда мамаша указывала ему на портьеру. Он сдался» [2, 29]. Сравнение «жестом взбешенного трагика»

пр. [2, 321-322]. Чехов довольно резко указывает И.Л. Леонтьеву: «….На кой черт в этом теплом, ласковом рассказе сдались вам такие ….пер лы, как «облыжный», «бутербродный» и т.п.?.. Бросьте вы их к анафеме, будь они трижды прокляты» [2, 418]. Не только шаблонные слова, провинциализмы и прочие «изыска» вызывали отторжение у А.П. Чехова, особенно, это касалось канцеляризмов: «Но какая гадость чиновничий язык!.... «тем не менее» и «по мере того» чиновники сочинили. Я читаю и отплевываюсь. Особенно паршиво пишет молодежь. Неясно, холодно, неизящно: «..пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит» [2, 85]. Во всех этих строках ощущается горечь писателя за тех, кто не имеет вкуса и любви к языку. Времена изменились, но и сейчас небрежности в отношении языка не стало меньше. Одну из причин использования стереотипных слов и фраз современный писатель С. Антонов видит в желании некоторых литераторов угодить читателю, другую – в боязни, что среднестатистический читатель не поймет своеобразия языка и чувств писателя.

Классики всегда относились к сравнениям, метафорам, эпитетам с крайней строгостью и без сожаления вычеркивали все надуманное, не вызванное душевным движением. Придуманные

«ради красоты» сравнения, кокетливость письма вызывали бурю насмешек и эпиграмм.

Чеховский текст настолько плотный, выверенный на всех уровнях, что в каких-то специальных украшениях может и не нуждаться.

Рассказ «Надлежащие меры» (1884) держится на цепочке смешных несообразностей, повторов, создающих забавную игру смыслов, тем более забавную, что она недоступна сознанию героев. Приведем только один пример: торговый депутат возмущен работой лавочника Ошейникова: «Намедни приносят мне от него гречневую крупу, а в ней, извините, крысиный помет….Жена так и не

забывает о причине своего интереса к бочонку с крупой, о долге члена санитарной комиссии. Крысиный помет оказывается кошачьим. Однако герою уже не до того.

Таких тонких, психологически достоверных микросюжетов множество в коротеньком рассказе, они удивительно тонко пригнаны друг к другу и обеспечивают не только естественный, не натужный комизм, но и глубину текста, в котором слова начинают говорить больше, чем способен вместить их буквальный смысл, лежащий на поверхности. Для этого им необязательно быть частью какого-либо оборота. В подчеркнуто ироническом ключе подается у Чехова литота, соединенная с гиперболой: «Маленький заштатный городок, которого, по выражению местного тюремного смотрителя, на географической карте даже под телескопом не увидишь…» [2, 62]. Столь же иронично введение традиционного сравнения и метафоры: «Путь комиссии, как путь а ад, усыпан благими намерениями» [2, 62].

«Энергия чеховской речи нагляднее всего проявилась в метких, как выстрел, сравнениях, которые до сих пор поражают читателя неожиданной и свежей своей новизной», – писал К.И. Чуковский в книге «О Чехове». В этом отношении особенно интересен юмористический рассказ «Папаша»(1880). Рассказ неоднократно привлекал внимание исследователей, однако, механизм работы сравнительных оборотов не рассмотрен в полной мере. Произведение начинается сразу двумя выразительными сравнениями, включенными в одну фразу: « Тонкая, как голландская сельдь, мамаша вошла в кабинет к толстому и круглому, как жук, папаше и кашлянула» [2, 27]. Поскольку при появлении супруги «с колен папаши спорхнула горничная и шмыгнула за портьеру» [2, 27], то чуть позже, утомленный разговором с женой, нетерпеливый папаша «искоса, как собака на тарелку, посмот-

зование в одном из ключевых моментов сюжета характерно.

Помимо обобщенной характеристики внешнего облика, действия, жеста эти сравнения выполняют и, так сказать, «репрезентативную» функцию, дают представление о том мире, к которому принадлежат герои, говорят об их кругозоре и системе ценностей. И даже – «связывают» супругов друг с другом, делают их «парой», «четой», поскольку в описанном мире «тонкая, как голландская сельдь мамаша» и «толстый и круглый, как жук, папаша» – соответствуют друг другу; это своего рода норма. Сравнения, характеризующие внешний облик супругов, подчеркнуто многозначны. Вместе с зарисовкой внешних контуров мамаши «голландская сельдь» привносит в контекст легкий гастрономический оттенок, а также намек на возраст женщины, быть может, отчасти поясняет отношение к ней супруга. Гастрономией попахивает и в сравнении « искоса, как собака на тарелку, посмотрел на портьеру». Как видим, папаша довольно последователен в потребительских устремлениях, и сравнение с «жуком» вполне исчерпывающе. Слово «жук», многозначное в чеховские времена, как и сегодня, дает представление и о внешнем облике персонажа, и о его внутренних качествах, которые раскрываются в дальнейшем повествовании в полном соответствии с ожиданиями.

По поводу мамаши автор делает еще одно любопытное замечание: «Мамаша спорхнула с колен папаши, и ей показалось, что она лебединым шагом направилась к креслу» [2, 28]. Разоблачением некоторых иллюзий супруги на свой счет дело здесь не ограничивается. Женщина сравнивает свою походку с лебединой. Но «лебединый шаг» не равен устойчивому «лебедушкой плывет». Возможно, мамаша вовсе не имеет представления о том, что «лебединый шаг», неуклюжий, переваливающийся, далек от плавного и грациозного скольжения красивых птиц по водной глади. Конечно же, это создает комический эффект, быть может замечаемый не всеми читателями, прибавляет еще один штрих к характеристике кругозора и системы ценностей мамаши, говорит о том, как она выглядит в глазах мужа. Сравнения в рассказе не единичны, не обособлены; они представляют собой определенную систему, взаимодействуют друг с другом, выполняя, в основном, характеризующие функции, раскрывая не только внешний и внутренний облик героев, но и некоторые ключевые свойства их мира.

Интересно, что сообщая о второстепенных персонажах рассказа, об учителе и его супруге, автор использует тропы, но – «остывшие», уже не воспринимаемые, ставшие общеязыковыми штампами: «учительша вспыхнула, и с быстротою молнии шмыгнула в соседнюю комнату» [2, 29]; «учитель сделал большие глаза» и «это останется для меня навсегда тайною учительского сердца» [2, 31], даже употреблены дважды. Очевидно, автор не счел нужным искать синонимичную замену данным формулировкам и повторением их подчеркнул некоторую заданность, автоматизм действий и эмоций героя, предсказуемость его поведения. Чем и пользуется « папаша-жук», чувствующий себя хозяином жизни, хорошо знающим ее «механику». В рамках одного рассказа представлены два сюжета, приведшие к одному знаменателю. Необходимость просить за сына-балбеса нарушила гармонию, спокойную жизнь «папашижука» с его маленькими радостями. Он проявил настойчивость и деловую хватку, решил проблему «вежливеньким наступлением на горло» учителю арифметики и его коллегам. Тем самым он вернул свою жизнь к норме, выдержав испытание, «заслужив» свое право на нее. И все возвращается к исходной точке, в обратном порядке: сначала горничная сидела на коленях папаши, а потом мамаша, пришедшая хлопотать за сыночка; в финале « у папаши на коленях опять сидела мамаша (а уж после нее сидела горничная)» [2, 33].

А.П. Чехов был весьма осторожен с тропами, часто использовал традиционные сравнения и в то же время был необыкновенно точен и выразителен.

зование в одном из ключевых моментов сюжета характерно.

Помимо обобщенной характеристики внешнего облика, действия, жеста эти сравнения выполняют и, так сказать, «репрезентативную» функцию, дают представление о том мире, к которому принадлежат герои, говорят об их кругозоре и системе ценностей. И даже – «связывают» супругов друг с другом, делают их «парой», «четой», поскольку в описанном мире «тонкая, как голландская сельдь мамаша» и «толстый и круглый, как жук, папаша» – соответствуют друг другу; это своего рода норма. Сравнения, характеризующие внешний облик супругов, подчеркнуто многозначны. Вместе с зарисовкой внешних контуров мамаши «голландская сельдь» привносит в контекст легкий гастрономический оттенок, а также намек на возраст женщины, быть может, отчасти поясняет отношение к ней супруга. Гастрономией попахивает и в сравнении « искоса, как собака на тарелку, посмотрел на портьеру». Как видим, папаша довольно последователен в потребительских устремлениях, и сравнение с «жуком» вполне исчерпывающе. Слово «жук», многозначное в чеховские времена, как и сегодня, дает представление и о внешнем облике персонажа, и о его внутренних качествах, которые раскрываются в дальнейшем повествовании в полном соответствии с ожиданиями.

По поводу мамаши автор делает еще одно любопытное замечание: «Мамаша спорхнула с колен папаши, и ей показалось, что она лебединым шагом направилась к креслу» [2, 28]. Разоблачением некоторых иллюзий супруги на свой счет дело здесь не ограничивается. Женщина сравнивает свою походку с лебединой. Но

«лебединый шаг» не равен устойчивому «лебедушкой плывет». Возможно, мамаша вовсе не имеет представления о том, что «лебединый шаг», неуклюжий, переваливающийся, далек от плавного и грациозного скольжения красивых птиц по водной глади. Конечно же, это создает комический эффект, быть может замечаемый не всеми читателями, прибавляет еще один штрих

к характеристике кругозора и системы ценностей мамаши, говорит о том, как она выглядит в глазах мужа. Сравнения в рассказе не единичны, не обособлены; они представляют собой определенную систему, взаимодействуют друг с другом, выполняя, в основном, характеризующие функции, раскрывая не только внешний и внутренний облик героев, но и некоторые ключевые свойства их мира.

Интересно, что сообщая о второстепенных персонажах рассказа, об учителе и его супруге, автор использует тропы, но – «остывшие», уже не воспринимаемые, ставшие общеязыковыми штампами: «учительша вспыхнула, и с быстротою молнии шмыгнула в соседнюю комнату» [2, 29]; «учитель сделал большие глаза» и

«это останется для меня навсегда тайною учительского сердца» [2, 31], даже употреблены дважды. Очевидно, автор не счел нужным искать синонимичную замену данным формулировкам и повторением их подчеркнул некоторую заданность, автоматизм действий и эмоций героя, предсказуемость его поведения. Чем и пользуется « папаша-жук», чувствующий себя хозяином жизни, хорошо знающим ее «механику». В рамках одного рассказа представлены два сюжета, приведшие к одному знаменателю. Необходимость просить за сына-балбеса нарушила гармонию, спокойную жизнь «папашижука» с его маленькими радостями. Он проявил настойчивость и деловую хватку, решил проблему «вежливеньким наступлением на горло» учителю арифметики и его коллегам. Тем самым он вернул свою жизнь к норме, выдержав испытание, «заслужив» свое право на нее. И все возвращается к исходной точке, в обратном порядке: сначала горничная сидела на коленях папаши, а потом мамаша, пришедшая хлопотать за сыночка; в финале « у папаши на коленях опять сидела мамаша (а уж после нее сидела горничная)» [2, 33].

А.П. Чехов был весьма осторожен с тропами, часто использовал традиционные сравнения и в то же время был необыкновенно точен и выразителен.

Год: 2015
Город: Алматы
Категория: Филология
loading...