Смешение жанров как проявление изменения философии постмодернистского критического романа

Сведения об авторе. Сенкевич Геннадий Анатольевич кандидат наук по социальным коммуникациям, доцент кафедры социальной работы Днепровского Национального университета им. Олеся Гончара; Днепр, Украина

Аннотация. В основу предложенного дискурса автор помещает суждение о том, что явление жанрового смешивания как один из элементов концепции постмодернизма не должно рассматриваться как отступление от литературной нормы в художественном произведении. В некоторых случаях (когда текст движет автором, поглощая некоторые второстепенные фрагменты) такое произведение может оказаться для читателя более востребованным, нежели произведение, написанное по классическим законам жанра. Автор считает, что постмодернизму вообще чуждо индивидуальное произведение, а идея погружения в толщу интертекстуальности, используя элементы вторичности, полностью соответствует философской концепции данного литературного направления. Пересечение дискурсивных практик в какой-то степени даже сводит на нет само авторское начало. Используя общепринятую научную концепцию постмодернизма как явления, теорию «духа времени» Ж.-Ф. Лиотара, «который может выражать себя во всевозможных реактивных или даже реакционных установках или утопиях, но не существует позитивной ориентации, которая могла бы открыть перед нами какую-то новую перспективу» [1], автор берёт на себя смелость возразить всемирно известному писателю по поводу его оценки своего нового критического романа.

Роман «Божественные черви» был издан в начале 2017 (Харьков, издатель Мачулин) года как своеобразная творческая реакция на роман Владимира Войновича «Малиновый пеликан», увидевшего свет годом ранее, издательство «Эксмо». Сюжетные линии обоих произведений и схожи, и различны. Оба романа автобиографичны, в обоих случаях подвергается резкой критике политическая система соседей-стран, долгое время исповедовавших одинаковую идеологию. И в «Пеликане», и в «Червях» с авторами-главными героями происходят приключения и всевозможные метаморфозы, они посредством схожих приёмов воспринимают и трактуют печальную действительность, разоблачают ложь и несправедливость, используя неодушевлённые в природе организмы, так, что, в конце концов, читатель постепенно приходит к мысли о преступной природе вождизма наследия советских времён.

Достойный продолжатель традиций Салтыкова-Щедрина, Зощенко и Булгакова, Владимир Войнович, как и положено мировому Классику, поднимает в своём романе целый пласт проблем, главная из которых – тоталитаризм. Установленный Путиным Перлигосом авторитарный порядок не ограничивается рамками издевательства над собственным народом, имперские амбиции заигравшегося полубога – полулидера полуживотного (высиживает яйца) распространяются на соседнее государство, которое подаётся Классиком исключительно как жертва.

«Человечек стоял перед удивлённым народом, обводил всех оловянными глазами, а потом тихо сказал: «Замочу!»… народ в маленьком человечке сразу признал человека большого и взревел от восторга» данная короткая словесная зарисовка в полной мере характеризует отношение ПЕРвого ЛИца ГОСударства к своему терпеливому и податливому народу. Владимир Николаевич борется в своей антиутопии с горем патернализма русской истории, в результате которого народ безответственно передоверяет свою судьбу «маленьким человечкам в серых френчах». Народ России превращён в послушное быдло, довольствующееся самым малым. Он молчит и ропщет, все действия Перлигоса оправданы с точки зрения раболепского доверия прозорливой политике вождя.

Украинская тема мастерски, в свифтовской манере, изображена в главе «Мы и гренки», когда герой видит сон о «Гренаше». «Вежливые люди» в это время добровольно присоединили её к империи Перлигоса (наяву оказалось – Крым): «… вежливые человечки, пока я спал, переоделись в зелёное, высадились в Гренландии и устроили флэш-моб с целью защитить остров от датской фашистской хунты, собиравшейся устроить поголовный геноцид грендландцев, которых мы любовно называем гренками». «Киевская хунта», «распятые мальчики» метафоры, ставшие печальными афоризмами – набивают у читателя оскомину отвращения к идеологическим штампам тоталитарного строя. То, чего и добивался Мастер.

Автору «Божественных червей» показалась совершенно оправданной сатира в адрес Перлигоса, однако он не совсем согласился с «жертвенностью» по отношению к украинцам, одна часть из которых как раз принадлежит к правящей элите, вторая – к коррумпированному до мозга костей чиновничеству. С ними не справились ни Майдан, ни добровольческие батальоны, ни европейская общественность, щедро финансирующая задекларированные демократические перемены. Поэтому главный герой совместно с Пиявкой, присосавшейся к его ноге, изобличает лицемерных политиков, а заодно и предлагает своё видение переустройство украинского общества. Пиявка – друг, советчик, визирь. В отличие от зловредного Клеща она не только учит, но и воспитывает. В итоге справедливость торжествует, и на смену предателю нации Перодёру (укр. – перша особа держави) приходит справедливый правитель – главный герой.

В начале романа автор открыто благодарит Классика и сознаётся, что некоторые элементы он сознательно позаимствовал из «Пеликана» (как-никак подхватил тему!). В

«Божественных червях» использованы определённые статистические данные и материалы коллег-журналистов.

Ещё до выхода в свет романа свежее произведение согласился прочесть Классик, но в итоге оценил его невысоко как с точки зрения жанрового соответствия, так и по причине вторичности (читай – заимствования). Дословно его мнение о романе звучит так.

«Я Вашу рукопись прочел. В ней есть много интересных фактов о сегодняшней Украине, известных мне и неизвестных. Мне был любопытен ход Ваших рассуждений и сделанные выводы. Но все-таки это не художественное произведение, а, скорее, публицистика и статистика, слегка закамуфлированные под аллегорическую сатиру и антиутопию. А то, что Вы скалькировали Ваших Перодёров с Перлигоса, и вовсе делает все сочинение вторичным. Короче говоря, оно мне не кажется слишком удачным».

С одной стороны, Владимир Войнович соглашается, что не совсем осведомлён об украинской «политической кухне», но с другой, как опытный литератор, делает два существенных упрёка – вторичность и смешивание жанров, которое многие исследователилитературоведы называют интертекстуальностью, являющуюся одним из главных признаков постмодернизма.

Ролан Барт сформулировал понятие «интертекстуальность» следующим образом:

«Каждый текст является интертекстом: другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т.д. все они поглощены текстом и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык. Как необходимое предварительное условие для любого текста интертекстуальность не может быть сведена к проблеме источников и влияний: она представляет собой общее поле анонимных формул, происхождение которых редко можно обнаружить, бессознательных или автоматических цитат, даваемых без кавычек» [2]. Благодаря Р. Барту, в литературе постмодернизма было выделено пять кодов.

  1. символический;
  2. семический;
  3. культурный;
  4. герменевтический;
  5. проайретический (нарративный).

По мнению автора статьи, роман «Божественные черви» относится к пятому коду, если налицо проявление нарратива, который переносит основное содержание истории из фабулы в сам процесс и способ повествования. Это – способ изложения истории, которая переносит читателя из реального мира в надуманный, в общество социальной справедливости, как её понимает сам автор. Можно лишь согласиться с Классиком в том, что в произведении нет чётких границ в жанровых категориях «утопия» и «антиутопия», однако нарративный код это вполне допускает. Придуманный сюжет не представляет собой бредовую идею, а является логически выстроенной концепцией индивидуального мировосприятия, основанной в некоторой степени и на заимствовании.

Жак Ривэ выпустил в 1979 г. «роман-цитату» «Барышни из А», написанный исключительно цитатами – 750 цитат, заимствованных у 408 авторов. Писатель преднамеренно растворяет своё сознание в игре цитат, создавая собственную картину восприятия окружающей действительности, а сам текст теряет свои традиционные принципы, в первую очередь, композиционные, перемещаясь постепенно в категорию интертекстуальности.

Буквально понятие интертекстуальность означает «включение одного текста в другой» [3]. При этом любое художественное произведение может выступать как в качестве метатекста (текста с включениями из других текстов), так и в качестве прототекста (материала для создания новых текстов).

Когда писался роман «Божественные черви», автор, признаюсь, совершенно не думал ни о чистоте жанра, ни о жанрах вообще, он старался аргументированно и бесповоротно убедить читателя в правильности позиции своего героя – с применением соответствующих стилистических художественных средств. В первую очередь – иронии. То есть, на горизонте существовала некая цель, а дорога к ней лежала через яркий и убедительный контент. Текст. Какой текст может быть более всего убедительным? Только тот, который содержит в себе факты и цифры. Отсюда публицистика и статистика.

Журналистка радиостанции «Свободная Европа» Евгения Погор написала множество материалов, которые идеально подходят под определение «интертекст», в социальных коммуникациях это явление называется «фиче». «Это жанр, который находится на границе между репортажем, расследованием и портретом. Вне всякого сомнения, это не описание событий. Одно из определений гласит, что «фиче» является материалом, в котором определенная проблема рассматривается обстоятельно. В других источниках говорится, что это жанр, предназначенный развлекать за счет сайдбаров и хроники происшествий. В некоторых редакциях, такого рода статьи называют «наполнителями», поясняет она особенность нового медиа-продукта. [4].

Публицист Александр Колесниченко в своей книге «Прикладная журналистика» пишет о том, что среди журналистов-практиков бытует мнение, что о жанре текста в период создания автор не задумывается, в силу чего тот складывается автоматически, сам по себе. На самом деле, изначально поставленная цель и интуиция как составные части творчества, являются направляющими звеньями при создании целостного журналистского текста: текст вбирает в себя необходимые жанровые элементы, подчиняясь логике развития мысли автора [5].

В обоих случаях специалисты в области массовой коммуникации говорят, что первичен контент, жанры – вторичны. Это не мода, это удовлетворение требования читателя, который является главным потребителем информационного продукта. Чем же отличается читатель газет и интернет-текстов от любителей такого литературного жанра как «политическая сатира»? На взгляд автора статьи, ничем.

Помнится, в эпоху соцреализма широкую популярность приобрёл роман-поэма «Молодая гвардия» А.А. Фадеева. Александр Твардовский ее жанровые особенности характеризовал следующим образом: «Жанровое обозначение «Молодой гвардии» А. Фадеева «роман» с успехом можно было бы заменить обозначением «поэма», так много там поэтических элементов: лирические отступления, монологи, общая приподнятость тона, пафос прямого авторского высказывания и т.д.» [6]. Ещё ранее жанровое смешивание рассматривалось не как отступление от правил, а как его «смещение». Учёные в этой связи придумали термин – «жанровый диапазон», отражающий в себе художественное поле, в рамках которого протекают процессы «смещения» жанра.

Если автор статьи не прав, утверждая, будто смешивание жанров – это нормально, то значит, философская концепция постмодернизма претерпевает изменения, о которых «широкой публике» ничего не известно. Насколько это утверждение верно, судить участникам дискурса.

О вторичности. Исследователь В.Б. Шкловский, подчеркивая вторичность всего литературного творчества, пишет: «Настоящее созидание вещь редкая, создавать нечто дотоле неслыханное есть дар особый и удивительный. То, что кажется нам новым созиданием, обычно составлено из того, что уже было ранее; но способ компоновать делает его в какой-то мере новым; да ведь и создавший первым тоже лишь компоновал свой сюжет, свою картину из того, что уже было, в опыте, в мыслях, в воспоминаниях, из того, что он читал или слышал» [7].

Мысль о вторичности литературы мы находим также в высказывании мексиканского поэта и переводчика, лауреата Нобелевской премии О. Паза: «Каждый текст уникален, но в то же время каждый текст представляет собой перевод другого текста. Ни один текст не является полностью оригинальным, так как сам язык есть, по сути, перевод: вопервых, это перевод невербального мира в знаки вербальные, во-вторых, каждый знак и каждая фраза есть перевод другого знака и другой фразы» [8].

По этому поводу автор статьи имеет право ещё раз повторить: его роман написан без всяких претензий на оригинальность идеи, а как реакция на «взгляд издалека» и одновременно предложение посмотреть на проблему под другим углом. В том тексте, который написал Классик, имеет место неполное понимание процессов, происходящих в стране, которая в его романе выглядит как стопроцентная жертва. С этим автор не согласился и своим произведением возразил Мастеру, используя его же стилистические приёмы и методы. Не все, частично. И Перодёр, прообразом которого является Перлигос, являет собой ту же аббревиатуру, только на украинский манер. Желая подчеркнуть сходство критикуемых объектов, начинающий писатель выбрал пиявку, примитивный организм под стать клещу. Но червя, а не насекомое чтобы очертить разницу между взглядами на одну и ту же проблему.

Если же безоговорочно следовать логике Классика, пренебрежительно относящегося ко вторичности, то вторичен джойсовский «Улисс» с его Телемаком, Харуки Мураками в романе «Кафка на пляже», Кадзуо Исигуро («Безутешные») и ещё длинныйдлинный список выдающихся литераторов и имён помельче.

Как известно, постмодернизму вообще чуждо индивидуальное произведение, а идея погружения в толщу интертекстуальности, используя элементы вторичности, полностью соответствует философской концепции данного литературного направления. Пересечение дискурсивных практик в какой-то степени даже сводит на нет само авторское начало. Некоторые исследователи говорят о смерти текста вообще. И призывают к этому относиться совершенно естественно, как, например, к смерти Бога, которую когда-то провозгласил знаменитый бунтарь Фридрих Ницше.

Зародившись, постмодернизм принёс в общество новые идеи, новые законы и совершенно вначале непонятные законы развития литературных жанров. Спустя время они стали казаться не такими уж странными, а сегодня многие учёные считают их не только приемлемыми, но и прогрессивными, дающими толчок к появлению новых концептуальных направлений в философии, в литературе и в массовой культуре. Их не следует опасаться в том смысле, что они противоречат традиционной морали и подвергают сомнению мнения многих корифеев от науки. И как следствие внесут разброд и хаос в научный мир.

Напротив, необходимо дать им возможность развиваться, совершенствоваться, доказывая свою правоту в литературе и в литературоведческой науке. Бить начинающего писателя по рукам за то, что он «не поклоняется старым идолам», по мнению автора статьи, совершенно недопустимо.

Инициатор дискуссии вместе с тем полностью разделяет мнение о том, что вторичность как текстовая категория все еще требует серьезного философского осмысления и углубленного филологического изучения. Главная цель будущих научных изысканий, по его мнению, как нельзя лучше сформулирована литературоведом М.В. Вербицкой: «Требуется более универсальное (феноменологическое) определение вторичного текста, которое бы соответствовало современным представлениям о тексте и итертекстуальности» [9].

 

ЛИТЕРАТУРА
  1. Иностранная литература. 1994. №1. С. 58.
  2. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989.
  3. Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. М.1998.
  4. Лазутина Г.В., Распопова С.С. Жанры журналистского творчества: Учеб. пособие для студентов вузов. М.: «Аспект Пресс», 2011.
  5. Колесниченко А.В. Практическая журналистика. Учебное пособие. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2008.
  6. Твардовский А.Т. Собр. соч. В 6-ти томах. Т. 5. М., 1980.
  7. Шкловский В.Б. О теории прозы. М.: Советский писатель, 1983.
  8. Bassnett S. Translation Studies. London and New York, 2002.
  9. Вербицкая М.В. Теория вторичных текстов на материале современного английского языка. М.: Изд-во МГУ, 2000.
Год: 2017
Категория: Философия