Специфика концептуального анализа гештальтов (на примере репрезентации абстракций добро / зло лексическими и фразеологическими средствами английского языка)

Новые парадигмы современного языкознания предполагают имплицитное взаимодействие лингвистики, философии, психологии и культурологии. Активное развитие когнитивной лингвистики – науки о приобретении, хранении и переработке человеком информации средствами языка –способствовало разработке новых методов исследования языковой и мыслительной систем. Так, например, в системе понятий когнитивной лингвистики заняло свое место понятие гештальт.

Данная статья, принимая во внимание необходимость применения методологии последних десятилетий, а также потребность углубленного изучения способов репрезентации концептов в условиях прогрессирующего межкультурного диалога, рассматривает гештальты добро / зло на материале произведений англоязычных авторов: “Пение птиц” (англ. “Birdsong”) Себастьяна Фолкса; “Два брата” (англ. “Two Brothers”) Бена Елтона; “Индентификация Борна” (англ. “The Bourne Identity”) Роберта Ладлэма; “Суббота” (англ. “Saturday”), “Дитя во времени” (англ. “The child in Time”) Иена Макьюэна; “Источник” (англ. “The Fountainhead”) Айна Рэнда; “Лига перепуганных мужчин” (англ. “The League of Frightened Men”) Стаута Рекса; “Вся королевская рать” (англ. “All the King’s Men”) Роберта Уоррена; серии романов Джона ле Карре.

Понятие гештальт было заимствовано из психологии. В лингвистике гештальт может рассматриваться в двух значениях:

  • как начальная ступень процесса познания: самые общие нерасчлененные знания о чем-либо;
  • как наивысшая ступень познания, когда человек обладает исчерпывающими знаниями об объекте, владеет всеми типами концептов. В таком понимании гештальт выступает как концептуальная система, объединяющая все перечисленные типы концептов, а концепт мыслится как родовой термин по отношению ко всем остальным, выступающим в качестве его видовых уточнений.

Рассматриваемые в статье ментальные образования добро / зло являются целостными образами, которые совмещают в себе чувственный и рациональный компоненты, а также они представляют результат целостного, нерасчлененного восприятия ситуации. Это – универсалии духовной культуры, которые не могут наблюдаться и постигаются абстрактно. Соответственно, они могут быть определены как гештальты. Следует отметить, что концепт, фрейм, гештальт имеют ментальную природу, но характеризуют единицу хранящейся в памяти информации с разных сторон. Гештальт подчеркивает целостность хранимого образа, его несводимость к сумме признаков. Российский ученый Л. Чернейко отмечает, что именно гештальты образуют семантическое содержание так называемой абстрактной лексики [1, с. 78-83].

Рассматривая особенности существования гештальта в метафоре, ученый считает необходимым разделять понятия образ и гештальт.

По мнению Л. Чернейко, языковой образ возникает при одновременном видении двух явлений, который может создаваться как соединением двух имен в одной номинации, так и соединением имени с глаголом в переносном значении. Однако здесь важно подчеркнуть, что в обоих случаях сопряженные имена соотнесены всегда с видимой частью внеязыковой действительности. Иное дело соединение субстантива и глагола в таком предложении, где одновременное видение двух явлений опосредуется предикатом, который мыслится как общий. Это и есть гештальт.

Приведем пример из материалов исследования.

“Imagine what?

What you said – goodness. Kindness.

The end of being animal.

And for us now, what is there?”

Keeping the dream alive. Because there’ll always be new people, without paralysis of the will”.

Выделим метафору: доброта – перестать быть животным, сохранить надежду. Здесь гештальт – абстрактное, невидимое явление действительности, образ которого приняла рассматриваемая сущность “доброта”. Гештальт в этом случае является “скрытым”, он импликатура глагольной сочетаемости имен: 1) доброта – не животное (человек), 2) доброта – надежда. Таким образом, мы согласны с мнением Л. Черненко, что гештальт – это “имплицитная метафора, которая постигается эмпирически. Это – маска, которую язык надевает на понятие. Маска может меняться, но она предопределяет сочетаемость имени” [1, с. 296]. Следует отметить, что в процессе общения средствами активизации гештальта служат в основном языковые знаки. Существует языковая единица (слово, словосочетание, фразеологизм, предложение и т.п.), которая выражает гештальт в наиболее полном объеме и общей форме и используется как имя гештальта. Например,

для гештальта “evil” такой единицей является лексема “evil”. Однако имя гештальта – это не единственный знак, который может активизировать его в сознании человека.

Поскольку человек чаще мыслит ассоциациями, ориентируясь на жизненный опыт, стереотипы, мифологические представления, то глубина гештальта относительно языка проявляется в когнитивной метафоре. Так, на поверхностно-языковом уровне один и тот же гештальт может реализоваться как разные концепты, и только специальные изыскания могут установить их единство. Например, гештальт зло продуцирует на языковом уровне высказывания: “Зло – это просто отсутствие Бога. Оно похоже на темноту и холод – слово, созданное человеком чтобы описать отсутствие Бога. Бог не создавал зла. Зло – это не вера или любовь, которые существуют как свет и тепло. Зло – это результат отсутствия в сердце человека Божественной любви. Это вроде холода, который наступает, когда нет тепла, или вроде темноты, которая наступает, когда нет света” [2].

Концепты, репрезентированные в метафоре на различных языковых уровнях, в процессе восприятия текста создают единый сложный концепт-впечатление, гештальт по своей структуре. Он отражает динамическую природу концепта и формируется на уровне целого текста, содержит сгусток образов, впечатлений и смыслов. Отдельные концепты, репрезентированные в тексте, реализуют свои иллокутивные цели, апеллируя к концепту-впечатлению.

Российская ученая И. Куприева отмечает, что “гештальт представляет собой сложную организованную систему, которая благодаря своему стабильному инвариантному каркасу обеспечивает единую концептуальную базу для объединения лексики психических процессов. Аттракция системы гештальта соответствующих лексических средств происходит в результате естественного отбора на основании способности лексем системно и / или функционально актуализировать следующие идентификаторы гештальта: субъективность, спонтанную активность, чувственную недосягаемость и предметность”.

И. Куприева сравнивает функциональное устройство лексико-семантической системы вербализаторов гештальта с синергетической системой. Она отмечает такие признаки системы:

  • система гештальта является нелинейной ввиду ее постоянной тенденции к изменениям, которые обеспечиваются открытостью и взаимодействием с внешней средой;
  • система гештальта диссипативна, что предопределено ее динамичным характером, образованием новых структур организации элементов;
  • данная система не равновесна по своему содержанию, моментально реагирует на внешние факторы и подвержена внутрисистемным колебаниям (флуктуациям).

В связи с этим, И. Куприева делает вывод, что “значение, будучи неавтономным образованием, сформированным в результате деятельности, носит событийный характер и неотрывно от отношения субъекта к предмету. В этой связи оправдывает себя процессуальный подход к его трактовке, где значение слова реализует смысл через призму соотнесенности с ментальными структурами сознания различных уровней иерархии, одной из которых является гештальт” [3, c. 9-14].

Российская ученая О. Егорова в своем диссертационном исследовании “Нравственно-оценочные категории “добро” и “зло” в лингвокогнитивном аспекте: на материале русского и английского языков” выделяет несколько аспектов, представленных в гештальтах добро / зло: религиозно-философский, морально-нравственный, субъективно-психологический и прагматический [4, c. 6-7]. В данной статье рассмотрены религиозно-философский, моральнонравственный, информационно прагматический и символический аспекты.

В исследуемом материале лексикосемантическими репрезентантами гештальта добро, представляющими религиознофилософский аспект являются: God, Lord, the Almighty, Saint, sacrifice, love, spirit, soul, divine entity.

Репрезентантами гештальта зло, представляющими религиозно философский аспект, являются: Devil, Satan, Armageddon, malice, Prince of Darkness, crucifix-ion, corruption, sin, Demon, condemnation, bale, monster, vampire, witch, werewolf, dark force, body, impurity, perversity, defect, wickedness, diabol, suffering.

Анализ исследуемого материала показывает, что в аспекте языка добро и зло представляют собой парные понятия, которые нельзя мыслить по отдельности. Такое положение получило название принципа корреляции. На принципе корреляции основаны следующие два аргумента – аргумент от корреляции, представляющий собой апелляцию к языку (и логике) и аргумент от антиномии, апеллирующий к познавательному опыту. Добро и зло коррелятивны, и в известном смысле можно сказать, что добро возникло лишь тогда, когда возникло зло, и исчезнет с падением зла. Уже в самом языке укоренена привычка думать противоположностями, но также и сам познавательный опыт не представляется без различения оппозиций – невозможно познать, что такое добро, не сравнивая, не зная, что такое зло.

В лексико-семантических репрезентациях гештальтов добро / зло нашли свое отражение религиозно-философское учение и религиозная теология. Особенно ярко, на наш взгляд, отражено ф и л о с оф ск ое холистическое представление о реальности. Делая акцент на однородности противопоставления, говорится о двуединстве или дополнительности двух начал: противоположные начала исключают друг друга, но действуют в рамках единого целого. Категории добра и зла для обыденного восприятия эмоционально окрашены, но на языке символизма их можно заменить на общие нейтральные понятия позитивного и негативного аспектов единой силы: невидимый Первоисточник проявляется себя в мире видимого через поляризацию сил, двойственность. Данные выводы подтверждает такой пример из материала исследования: “Goodness. Yeah, just plain, simple goodness. Well you can’t inherit that from anybody. You got to make it, Doc. If you want it. And you got to make it out of badness. Badness… . Because there isn’t anything else to make it out of.” Этот пример, а также репрезентация гештальтов добро / зло как “two abstractions, two forces, two extremes” позволяет утверждать, что здесь правомерен синтез оппозитантами гештальта добро, представляющими морально-нравственный аспект, являются: virtue, chastity, kindness, magnanimity, integrity, morality, probity, purity, rectitude, righteousness, benevolence, goodness, uprightness, conscientiousness, honesty, sincerity, justice.

Репрезентантами гештальта зло, представляющими морально-нравственный аспект являются: badness, depravity, foulness, immorality, wrongdoing, wickedness, dissoluteness, viciousness, unchastity, corruption, iniquity.

Морально-нравственный аспект гештальтов добро / зло в произведениях англоязычных писателей нельзя назвать однозначным. Понятия добра и зла не находятся на разных полюсах. Особенно ярко это проявляется, на наш взгляд, в произведениях английского писателя, автора шпионского романа Джона ле Карре. Один из героев его романа “Шпион, который приходит с холода” делает, на первый взгляд, недопустимое с точки зрения морали и нравственности заявление о том, что даже убийство невинных людей нельзя рассматривать только как белое и черное: “It gives him a chance to secure his position,”– Leamas replied curtly.

By killing more innocent people ? It doesn’t seem to worry you much.

Of course it worries me. It makes me sick with shame and anger and… But I’ve been brought up differently, Liz; I can’t see it in black and white”.

В связи с тем, что в данной работе проводится исследование гештальтов добро / зло с позиции когнитивной лингвистики, которая исследует проблемы соотношения языка и сознания, а также роль языка в концептуализации и категоризации мира, в познавательных процессах и обобщении человеческого опыта, считаем необходимым для объяснения неоднозначности морально нравственного аспекта исследуемых гештальтов обратиться к так называемому “этическому парадоксу”, который был рассмотрен известным украинским религиозным и политическим философом Н. Бердяевым.

Смысл данного парадокса становится очевидным в связи с проблемой критерия добра и зла, причиной и источником различения и оценки вообще. Осью парадоксальности стал при этом принцип сомнения в изначальности добра. Н. Бердяев подвергает сомнению доброту самого добра: является ли “добро” добром и не есть ли оно зло? Ученый отмечал: “Ужас законнического морализма в том, что он стремится сделать человека автоматом добродетели. И нестерпимая скука добродетели, порождающая имморализм, часто столь легкомысленный, есть специфическое явление этики закона, не знающей никакой высшей силы. В сущности, этика закона строится так, как будто бы нет Бога, без расчета на Божью помощь. И неизбежно периодическое восстание против законнической добродетели, так же, как и возвращение к постылой законнической добродетели. Это восстание есть нравственное явление, требующее внимательного к себе отношения”. За словами великого философа, нормативизм законнической этики применим лишь к очень грубым элементарным случаям, но совсем неприменим к более глубоким и тонким случаям, требующим индивидуально творческого разрешения. Настоящая проблема этики лежит глубже, она связана с той индивидуальной сложностью жизни, которая порождена столкновением ценностей высшего порядка и обнаруживает трагическое в жизни. Исполнение нравственных законов обязательно для каждого человека, независимо от его индивидуальности и своеобразия. Никакой индивидуальности и своеобразия закон не признает. Таковы роковые последствия законнического различения добра и зла. И настоящий трагизм этики философ видит в том, что закон имеет свою положительную миссию в мире. Этика закона не может быть просто отвергнута и отброшена [5].

Анализируя морально-нравственный аспект гештальтов добро / зло в произведениях англоязычных писателей, можно сделать вывод, что “парадокс этики”, проблема критерия добра и зла существует в сознании носителей английского языка, и нашло свое вербальное отражение в литературном творчестве.

Следует также отметить, что каждый человек соотносится с окружающей действительностью и обладает набором знаний, которые друг от друга не зависят и из которых логически выводимы все реальные знания (базовый информационный запас). Базовый запас постоянно расширяется. Закономерности внешнего мира являются принадлежностью информационного запаса: они представляют собой те “единицы хранения”, которые могут участвовать в интерпретации. Однако, за словами В. Демьянкова, “собственно правилами прагматической интерпретации такие законы не обязаны являться: прагматика только соотносит, но не всегда включает в себя отдельные части информационного запаса; такое соотнесение может, в частности, формулироваться в описании как логические связи. Таким образом, термин интерпретация имеет примерно тот же смысл, что и в теоретическом программировании: языковое выражение подвергается преобразованиям (приводящим к тем или иным промежуточным гипотетическим интерпретациям) на основе “постулатов”, которые в самом интерпретаторе не хранятся, а являются принадлежностью отдельного информационного запаса”.

Ученый отмечает, что, в отличие от информационного запаса, прагматика дает только логический скелет, связывающий воедино конкретные знания, и представляет собой синтаксис смысловых парадигм. Наличие в информационном запасе определенных единиц хранения и правила прагматики позволяют по-разному интерпретировать высказывания, обладающие одинаковой синтаксической структурой [6, с. 375-376].

Исходя из постулатов В. Демьянкова, мы считаем необходимым следующий аспект, представленный в гештальтах добро / зло, обозначить как информационнопрагматический. Например, наличие в тексте таких смысловых единиц, как Holocaust, bullying, murder, rape, theft, terrorism и т.д., позволяют интерпретировать его как событие или явление действительности, непосредственно связанное с понятием зло. При прочтении текста или при непосредственной коммуникации две языковые единицы связаны воедино как причина и следствие.

В исследуемом материале лексико -семантическими репрезентантами гештальта добро, представляющими информационно-прагматический аспект, являются: charity, compassion, help, care.

Репрезентантами гештальта зло, представляющими информационно прагматический аспект являются: holocaust, bullying, murder, rape, theft, terrorism, looting, atrocities, horrors, the Rwandan genocide, terrorist attack, killing, fear, dread, dismay, pillage, cruelty, brutality, crime, offence, violation, delinquency, transgression, assassination, torture, agony, manslaughter, massacre, flame, conflagration, war, tyrant.

Выборка лексико-семантических репрезентантов гештальтов добро / зло показывает, что информационно прагматический аспект гештальта зло представлен несомненно шире, чем гештальта добро.

Следующий аспект гештальтов добро / зло мы обозначили в работе как символический. Российский ученый С. Аверинцев определяет символ, как “знак, изображение какой-нибудь вещи или животного для обозначения качества предмета; условный знак каких-либо понятий, идей, явлений” [7, с. 146]. Как литературоведческий термин, символ определяется как один из “тропов, состоящих в замещении наименования жизненного явления, понятия, предмета в поэтической речи иносказательным, условным его обозначением, чем-либо напоминающим это жизненное явление” [8, с. 192].

Символ предполагает использование конкретного образного содержания в качестве формы иного, более отвлеченного, абстрактного содержания. Символ рождается из образа тогда, когда сигнификат последнего достигает высшей степени обобщенности и начинает условно выражать определенный, не связанный с ним абстрактный смысл.

Символ олицетворяет культурный опыт целого народа, а не отдельного индивида и выступает как высшая форма знания. В художественных произведения, являющихся материалом для данного исследования, символом абстрактных понятий добро / зло могут выступать как люди, так и предметы объективного мира.

В исследуемом материале лексико-семантическими репрезентантами гештальта добро, представляющими символический аспект являются: Christ, tank.

Репрезентантами гештальта зло, представляющими символический аспект, являются: Hitler, Stalin, Mao, corrosive gas, drooling beast, radical islamists, zealot, Saddam, nazis, Al-Qaed.

Анализируя ассоциативный аспект гештальтов добро / зло в произведениях англоязычных писателей можно сделать вывод, что процесс метафоризации на уровне гештальт-структур отражает важнейшие для человечества события в мире. При этом гештальт зло представлен значительно шире, по сравнению с гештальтом добро.

Таким образом, можно сделать следующие выводы:

  • гештальты добро / зло включают в себя религиозно-философский, морально нравственный, информационно прагматический и символический аспекты;
  • наиболее широко в гештальтах добро / зло представлены морально нравственный и прагматический аспекты;
  • в роли области-источника метафоризации на уровне гештальт структур способны выступать не только концепты, но и реальные предметы, явления природы, исторические события люди, персонажи мифологии и религии;
  • для репрезентации гештальтов добро / зло в религиозно-философском аспекте правомерен синтез оппозиций;
  • морально-нравственный аспект гештальтов добро / зло в произведениях англоязычных писателей отражает “парадокс этики”, сформулированный и описанный Н. Бердяевым;
  • отмечается вариативность и многоплановость гештальта зло по сравнению с гештальтом добро.

 

ЛИТЕРАТУРА
  1. Чернейко Л. Лингво-философский анализ абстрактного имени / Л.О. Чернейко – М.Изд-во Моск. ун-та, 1997. – 320 с.
  2. Академия живого бизнеса. Метафора. – [Электронный ресурс]. – Режим доступу: http: // www. akademiki. biz/ forum/ lofiversion/ index.php/t10.html.
  3. Куприева И. Механизмы вербализации ментальных структур лексемами со значением “психические процессы” в англоязычном дискурсе: автореф. дис. ... дра филол. наук: 10.02.04 / И.А. Куприева. – Белгород, 2014. – 42 с.
  4. Егорова О. Нравственно-оценочные категории “добро” и “зло” в лингвокогнитивном аспекте: на материале русского и английского языков: автореф. дис. ... дра филол. наук: 10.02.19 / О.А. Егорова. – Ульяновск: Ульян. гос. ун-т, 2005 – 25 c.
  5. Бердяев Н. С. Этика по сю сторону добра и зла. Этика закона. – [Електронний ресурс]. – Режим доступу: polbu. ru/ berdyaev _ ethics/ch02_i.htm
  6. Демьянков В. Прагматические основы интерпретации высказывания / В.З. Демьянков // Изв. АН СССР. Сер. литературы и языка. – Т. 40. – № 4. – М., 1981. – С. 368-377.
  7. Аверинцев С. Заметки к будущей классификации типов символа. / С.С. Аверинцев – М.: Наука, 1985. – 400 с.
  8. Тимофеев Л.Венгров М. Краткий словарь литературоведческих терминов / Л.И. Тимофеев., М.П. Венгров – М.: Учпедгиз, 1963. – 192 с.
Год: 2015
Категория: Филология