Звучащее пространство поэзии Г. Иванова

В статье рассматриваются особенности создания поэтического мира Г.Иванова.

У Иванова почти нет звукописи в традиционном понимании, его «музыкальное ухо» впитывает естественные звуки окружающего мира всегда и везде, и этот фон, казалось, слышимый и знакомый всем, предстает в стихах не столько как открытие, сколько как напоминание о сущем в его первозданной тихой красоте, красоте обыденного.

И потому то, как «скрипнет половица», «в стенке хрустнет», «плеснет, исчезая, весло», «на окошко сядет птица», «кукованье кукушки» – несет не столько субъективность восприятия, а, скорее наоборот, напоминает об общем, объединяющем.

Конечно же, авторское «слышимое» не исключается поэтом, но оно содержит в себе тайну некоего интимного, опять-таки в какой-то мере присущего, каждому: «И шумело только о любви моей / Голубое море, словно соловей» (1, 56). И «теплый ветер вздыхает», и «деревья мягко шумят», потому что «все-таки жизнь прекрасна», даже несмотря на то, что «напрасно пролита кровь, / И грусть, и верность напрасна» (1, 57).

Один из загадочных в этом плане моментов у Иванова – «на голос бессмысленно-сладкого пенья...», связанный у него с поездкой Байрона в Грецию – непонятый многими (может быть, не осознанный и самим великим английским поэтом). Для Иванова это скорее как искушение, соблазн, ведущий в никуда, порой к гибели, но владеющий неизъяснимой силой.

В пейзажной лирике Г.Иванова господствует одушевление, и обращение к слышимому говорит не о стихийном, а скорее о признании в нем особой формы отношений в природе. Так о звездах: 

И погасить их не смела, И не могла им помочь, Только тревожно шумела

Черными ветками ночь. (1, 68)

Поэт не сомневается в том, что все, его окружающее, имеет свой звуковой ряд, свою музыку, которая может меняться в зависимости от состояния. Стабильность эта для него – один из существенных признаков, а вот ее отсутствие говорит о разрушении и уничтожении. Так, с течением времени, воспоминания о России приобретают особое звучание, и теперь выражается это через «какое-то дальнее пенье, / Какую-то смутную дрожь» (1,71).

Поэзия для Иванова – особая музыка, у каждого поэта – своя, слышимая ему и выражающаяся только им: 

Все в этом мире по-прежнему. Месяц встает как вставал, Пушкин именье закладывал Или жену ревновал

И ничего не исправила, Не помогла ничему Смутная, чудная музыка,

Слышная только ему (1, 86). 

Эта музыка таланта, дар небес, лишенная сил в мире реальном, жестоком.

Чувства, живущие в душе поэта, находят свой, звуковой отклик в мире, часто в унисон: любовь, например, проявляет себя в том, когда в «обыкновенный день, обыкновенный сад, / Но почему кругом колокола звонят, / И соловьи поют...» (1, 92), и даже «осенние листы шуршат так нежно... со всех сторон» (1, 97-98). Или в минорном звучании: 

Будут волны шуметь, на песчаную мель набегая, Разнесется вдали заунывная песнь рыбака...

Это все оттого, что тебя я люблю, дорогая,

Больше теплого ветра, и волн, и морского песка (1, 112). 

А вот таким предстает в воображении поэта покинутое еще предками отечество Шотландия: 

Соленых волн свободное движенье, Рога охот и песня рыбака.

Осенний ветер беспокойно трубит,

И в берег бьет холодная вода (1, 103). 

Картина дается в особой динамике, когда сочетаются звук, вкус, состояние (одушевление), время года, время действия, но все при господстве звуков.

Если поэт прибегает к ритмике и звукописи, то он, для наглядности, а возможно и достоверности, включает в своей рисунок сравнения, сопоставления: 

Насторожившееся ухо (а-о-о-и-е-е-е, у-о) Слушает медленный прибой: (уае, е-е-ы, и-о)

Плещется море мерно, глухо (е-е-я, о-е, е-о, у-о) Словно часов старинных бой (о-о, а-о,а-и-ы, о), (1, 100)

(два ударения сменяются 3, потом 4).

Четкость ударов часов, созданных человеком на земле в попытке сосчитать (удержать) неудержимое, созвучно движению создания природы, живущему только по ее законам.

Необычный образ «насторожившегося уха» повторяется в более позднем стихотворении, в котором объединяющее начало всего явственно: «Солоноватый ветер дышит, / Зеленоватый серп встает, / Насторожившись, ухо слышит / Согласный хор земли и вод» (1, 104). Но поэт оговаривается, что этот хор слышен именно поэтам.

Именно эта музыка поэзии, переплетенная с жизнью поэта, запечатлена им в одном из самых удивительных, на мой взгляд, его стихотворений - 

Друг друга отражают зеркала, Взаимно искажая отраженья. 

Яверю не в непобедимость зла,

А только в неизбежность пораженья. 

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,

А в пепел, что остался от сожженья (3, 117) 

Идет ли здесь речь о поэзии-музыке, которая требует плату за талант, за особое восприятие мира, а может быть – о музыке, живущей в душе каждого человека, а может – это музыка эпохи, в которой для поэта переплелись утраты и воспоминания, о музыке, ушедшей навсегда, теперь неслышимой, но оставшейся основополагающей...

Для поэта музыка обладает особой формой пластичности: Офелия «музыкальной спиралью плыла» (1, 122).

В представлении поэта музыка способна управлять пространством произведения, как и создавать зримый образ.

Так в стихотворение «Если бы жить... Только бы жить» введены строки из «Дубинушки»:

Если бы жить... Только бы жить... Хоть на литейном заводе служить. 

Хоть углекопом с тяжелой киркой, Хоть бурлаком над Великой рекой. 

«Ухнем, дубинушка!..» (1, 142). 

Рефрен из народной песни не только завершает цепь градаций картин, при этом напоминая нам, по ассоциации, и полотно И.Репина «Бурлаки на Волге», он как бы предшествует затуханию звуковой волны, сменяющейся на вершине смысла отрезвляющим в своей трагичности: «Все это сны».

О своеобразном синкретизме поэзии и музыки поэт размышляет в стихотворении «Желтофиоль – похоже на виолу»:

Поэзия – точнейшая наука:

Друг друга отражают зеркала, Срывается с натянутого лука Отравленная музыкой стрела

И в пустоту летит быстрее звука...(1, 163). 

Основа и поэзии, и музыки звук: звучащее слово нота, хотя поэт и оговаривается о «произволе рифмы». Чуть позже он напишет: «Подвернулась музыка: ее и запишу,» при этом имея ввиду именно поэзию (1, 240).

Г.Иванов описывает метаморфозы жизни — «все образует в жизни круг»

Мелодия становится цветком, Он распускается и осыпается,

Он делается ветром и песком... (1, 165). 

Г.Иванов не стремится осмыслить логику озвучивания мира, он признает ее существование, а как поэт чувствует ее воплощение и носителей: «... перевоплощается мелодия / В тяжелый взгляд, в сиянье эполет / ...» И вот «Лермонтов один выходит на дорогу, / Серебряными шпорами звеня» (1, 165).

Мелодия получает имя – поэта, и одновременно включает напоминание об одном из лучших романсов XIX века на стихи Лермонтова – «Выхожу один я на дорогу».

Для поэта нет парадокса в «тишине безымянных могил», так же как в упоминаемых им «Песнях без слов», поскольку речь идет не об отчуждении, а об умиротворении.

Музыка времени бесконечна, хотя и кажется разным поколениям анахронизмом, смешной или нелепой, но она принадлежит одинаково всем, поскольку есть их выражение: 

В упряжке скифской трепетные лани – Мелодия, элегия, эвлега...

Скрипящая в трансцендентальном плане Немазаная катится телега (1, 166). 

Поэт признается, что «в сердце много музыки» (1, 167), выросшей на – и в чем-то созвучной музыке поэзии Лермонтова, Блока, Гумилева, Анненского, а метаморфозы, подобные указанной выше, есть у каждого из них: « о, почему бы нет?.. »

Постепенно, с возрастам, контраст многозвучия становится господствующим, поскольку наполняется смыслом каждый аккорд, в основе – факты бытия:

Тишина благодатного юга, Шорох волн, золотое вино... Но поет петербургская вьюга

В занесенное снегом окно... (1, 184). 

Ненавистная «тишина благополучия» уже никогда не сменится в реальности другим – близким, родным, но утраченным, разве только «времени утечка / Явственно слышна» (1, 187). «Туземный говор. Лай собак»

(1, 204) могут сосуществовать с «Тишиной всемирной» войны (1, 130). Итак,

«то, что было, и то, чего не было... / Прошумело коротким дождем» (1,212).

Вводится Ивановым музыка, соответствующая творчеству, и в его представление о жизни великих писателей и художников. Так, о Тургеневе он предполагает: «И ему казалась / Жизнь стихотвореньем, музыкой, пастелью» (1, 223), и «Как будто вспоминает Врубель / Обрывки творческого сна / И царственно идет на убыль / Лиловой музыки волна...» (1, 226). В посвящении жене он проводит очень важную для него параллель: «Так беззаботна ты и так грустна. / Как музыка, ты можешь все простить» (1, 233).

Даже предупреждая о завершении «земного хожденья по мукам» (1, 248), он

«фиксирует» и «в ветвях олеандровых трель соловья», и «жалобный стук захлопнувшейся калитки», и «пустозвонный вечер», и «звук трости» по «звонкой мостовой», «сирены долгий вой». И в конце концов констатирует: 

Я не стал ни лучше и ни хуже. Под ногами тот же прах земной, Только расстоянье стало уже

Между вечной музыкой и мной (1, 301). 

Если мы попытаемся определить, с каким же музыкальным направлением ассоциирует себя поэт: классик,романтик, авангардист, то окажемся в сложном положении, поскольку сам поэт в этом плане себя не ограничивал.

Так, в ранней лирике он утверждает, что «мне страшно стало в тишине / Биенья сердца моего» (1, 123); позже он замечает, что «за ритмическую скуку, / Дождик, я тебя люблю» (1, 140); и, наконец, с позиций возраста, всего пережитого и утраченного, явно с иронией, а может и с грустью: 

И шумит чепуха мировая, Ударяясь в гранит мировой (1,318). 

Еще в 1922 г. Иванов написал стихотворение «Мы из каменных глыб создаем города», где отрицает «унылую песню без смысла» природы, а поэта считает не Орфеем, а «укротителем зверей. / На залитой искусственным светом арене» (1, 309).

Отказался ли поэт от этой позиции? Трудно ответить однозначно. Наверно, как и определить, о какой музыке идет речь в следующих строках: 

С пышно развевающимся флагом,

Точно броненосец по волнам, Точно робот отвлеченным шагом,

Музыка пошла навстречу нам (1, 331). 

В письме Роману Гулю (март 1955 г.) поэт в шутливо-грубоватой форме точно определил суть, «нерв» своей поздней манеры: «Видите ли, «музыка» становится все более и более невозможной, Я ли ею не пользовался, и подчас хорошо <...>» (1, 1819).

Осознавая условность одушевления мира природы, как один из возможных способов доступно 

... кому это надо –

Просиять сквозь холодную тьму... И деревья пустынного сада

Широко шелестят: «Никому» (1, 70). 

Сохраняя до конца жизни твердое убеждение в том, что, по словам Д.С.Лихачева: «Произведение литературы – постоянно меняющаяся ценность», (2, 121), Иванов в естественности звучания мира видит больше смысла и гармонии, чем в усилиях преследующею свои цели человека: 

Художников развязная мазня, Поэтов выспренная болтовня... Гляжу на это рабское старанье, Испытывая жалость и тоску: Насколько лучше – блеянье баранье,

Мычанье, кваканье, кука-реку (1, 157).

В конце жизни у поэта изменилось отношение к тишине: Тише… Это жизнь уходит,

Все любя и все губя.

Слышишь? Это ночь уводит

В вечность звездную тебя (1,317). 

Это та тишина, которая оставляет за ним право и возможность: 

... в романтическом летнем саду,

В голубой белизне петербургского мая, По пустынным аллеям неслышно пройду, Драгоценные плечи твои обнимая (1, 228). 

Будущая вечная музыка порождается тишиной в настоящем, связанной с прощением и воспоминаниями, построенными на том, что уже «не слышны голоса и шаги / Или почти не слышны» (1, 128); «и стоит заколоченный дом, / И молчит заболоченный пруд...» (1, 129); и «слабеет музыки волна...» (1, 298); а там, в самых глухих уголках памяти:

Еще не глохнул улиц водопад,

Еще шумел адмиралтейский тополь (1, 285). 

Звуковое пространство поэзии Г.Иванова – особая отличительная черта его мировосприятия, формирующая стилевую самодостаточность, то, что мы вкладываем в понятия символического языка. В свою очередь, по определению Р.Барта, «символический язык, к которому принадлежит литературное произведение (по самой своей структуре) является языком множественным, код которого составлен таким образом, что «всякое слово (всякое произведение)», им порожденное, обладает многочисленными смыслами» (3, 92).

 

Список литературы:

  1. Иванов Г. Стихотворения. М.: Эксмо,
  2. Лихачев Д.С. Очерки по философии художественного творчества. СПб: БЛИЦ,
  3. Семенов А.Н., Семенова В.В. Теория литературы. Вопросы и задания. М.: Классик Стиль.
Год: 2014
Город: Алматы
Категория: Литература
loading...